Как я и рассчитывала. И я чертовски уверена, что она не станет спускаться вниз. Она найдет другое место, к которому сможет присмотреться.
Так, ладно, преследовать Джейду я сегодня точно не буду. Ее унесло ветром. Что теперь?
Спускаясь по лестнице из хрома, я с изумлением вижу Джо. Она выходит из туалета, одетая для работы в клубе, в котором все официантки носят короткие клетчатые юбки и обувь на шпильках. Я смеюсь, не успевая сдержаться. Эта женщина постоянно меня удивляет. Риодан ее уволил. Но Джо не ушла. И, судя по выражению ее лица, так просто не уйдет, даже если он попытается ее к этому вынудить. Я ее не виню. Риодан не имеет права увольнять ее только за то, что она спала с другим. Это бред, я бы ему прямо сказала об этом, если бы не наслаждалась своей никому не известной невидимостью.
К счастью, мой бестелесный смех растворяется в грохоте клуба.
Уклоняясь и уворачиваясь, я сливаюсь с толпой. Я начинаю привыкать ко всем этим невидимым тонкостям.
Я сортирую и отбрасываю разные пути назначения. Я не настолько доверяю себе, чтобы шпионить за Невидимыми Принцами. У меня возникнет искушение использовать копье, и хотя я искренне думаю, что люди, которым хватило глупости пойти в такое место, заслуживают смерти, но не могу гарантировать, что мой маньяческий срыв ограничится территорией готического особняка в стиле Эшера.
Можно отправиться в аббатство, проскользнуть внутрь и подслушивать. Можно спуститься вниз и проведать Крууса.
Я вздрагиваю. Нет, спасибо.
А что, если обыскать «Честерс»?
Хватит с меня на сегодня «Честерса». Мой мозг перегружен, и шпионить я сейчас хочу только за одним человеком. Он этого заслуживает. И никакого угрызения совести за нарушение его личных границ у меня не возникнет. Он до фига раз вторгался в мои.
Я выскальзываю из клуба в толпе пьяных гуляк и пробираюсь по удивительно людной улице к месту, которое называю домом: к «Книгам и сувенирам Бэрронса».
Иерихона Бэрронса я нахожу в жилой части магазина — он сидит в кабинете и смотрит видео на компьютере. Бэрронс темный, высокий, опасный, даже когда одет в повседневные линялые джинсы, расстегнутую черную рубашку и ботинки с серебряными цепями. Волосы у него влажные после недавнего душа, и пахнет от него чем-то чистым, влажным и аппетитным. Грудь Бэрронса почти полностью покрыта татуировками, черные и красные изображения рун похожи на древние этнические символы, виден плоский живот с полным набором жестких кубиков. Рукава рубашки закатаны, открывая мощные широкие запястья. Браслет, такой же, как у Риодана, мерцает в тусклом свете, напоминая мне о том, что они братья, и о браслете Джейды/Дэни. Нечто древнее и элегантное исходит от зверя по имени Бэрронс, варвара Старого Мира, опаленного Средиземноморьем. Внутренние светильники настроены на слабый янтарный свет, и он сидит в темноте, он состоит из горячих, сексуальных, сжатых мышц и агрессии, и… о боже, мне нужен секс.
Я заталкиваю эту мысль подальше, потому что секс мне в ближайшем будущем явно не светит. Нет смысла мучить себя, когда с этой задачей отлично справляется весь остальной мир. Интересно, что смотрит Бэрронс? Блокбастер? Шпионский фильм? Ужасы? «Моя жена меня приворожила»?
Порно?
Звуки, доносящиеся из монитора, примитивные, гортанные. Я мягко крадусь в кабинет, как индеец, тем тихим осторожным шагом, которому папа научил меня во время поездки на природу: с пятки на носок, с пятки на носок.
Бэрронс касается экрана, прослеживает изображение пальцами, и его темный взгляд невозможно прочесть.
Когда я огибаю стол и вижу изображение на мониторе, мне приходится прикусить язык, чтобы не издать тихий инстинктивный звук протеста.
Бэрронс смотрит видео со своим сыном.
Ребенок в человеческом теле, голый, на полу своей клетки. Он бьется в диких конвульсиях, и на его лице кровь, судя по всему, от того, что он откусил себе язык.
В тот единственный раз, когда я видела сына Бэрронса, мальчик выглядел совсем не так. Тогда он казался милым, беспомощным, невинным, перепуганным ребенком, и пусть это было всего лишь притворством, уловкой, чтобы приманить меня достаточно близко, чтобы атаковать, это был один из немногих случаев в его мучительном существовании, когда он выглядел нормальным. Я до сих пор помню боль в голосе Бэрронса, когда он спросил, видела я мальчика или монстра.
Я смотрю. На экране его сын начинает превращаться в чудовище. Метаморфоза проходит резко, мучительно, за этим наблюдать еще больней, чем за тем, как Бэрронс превращается в человека.
По сравнению с появившейся на экране звериной формой его сына бешеное чудовище Бэрронса, преследовавшее меня в Фейри, кажется игривым щеночком.
Вскоре после того, как его сын попытался меня съесть, Бэрронс рассказал мне, что на мальчика постоянно направлены камеры, снимающие его существование в надежде хоть раз запечатлеть ребенка, а не монстра. За тысячу лет он видел сына лишь несколько раз. Это, по всей видимости, запись одного из тех случаев.
