Но почему Бэрронс смотрит на это сейчас? Все закончилось. Мы освободили его сына. Разве нет? Или странно эластичная вселенная, в которой я, похоже, в последнее время оказалась, нашла способ изменить и это?
Кончики пальцев Бэрронса соскальзывают с экрана.
— Я хотел подарить тебе покой, — бормочет он. — А не стереть тебя из цикла навсегда. И теперь не могу не думать, свою ли боль вместо твоей я хотел завершить.
Я вздрагиваю и закрываю глаза. Моя жизнь не была лишь веселой и беззаботной. Когда мне было шестнадцать, у моего приемного дедушки диагностировали рак легких с метастазами в печень и мозг. Папино горе на несколько месяцев окутало дом Лейнов почти материальной тенью. Я никогда не забуду жутких головных болей, которые мучили дедушку, то, как его тошнило от химиотерапии и облучения. Я видела, как папе пришлось принимать одно мучительное решение за другим и отказаться от капельниц с антибиотиками для лечения пневмонии, которая и унесла дедушкину жизнь гораздо быстрее и гораздо мягче, чем это сделал бы рак.
Бэрронс озвучивает вполне законный вопрос любого, кому однажды пришлось согласиться прекратить жизнеобеспечение любимого человека, принять отказ пациента с четвертой стадией рака от продолжения химиотерапии или усыпить любимое домашнее животное.
И пока ты заботишься о ком-то, присутствие любимых вначале ощущается слишком остро, мучительно и болезненно, а затем они внезапно исчезают, и ты понимаешь, что отсутствие ощущается еще острее, еще мучительнее и болезненнее. И ты не знаешь, как тебе жить и как дышать, если их больше нет. Как можно жить и дышать? Ведь весь твой мир вращался вокруг любимых.
Я должна была это предвидеть. Меня саму хотя бы утешала вера в то, что Алина в раю. Что, возможно, однажды я загляну в глаза ребенка и увижу в них часть души моей сестры: потому что я
Возможно, это всего лишь сентиментальное заблуждение, за которое я цепляюсь, чтобы не утонуть в горе.
Но мне хочется верить, что это не так.
Бэрронс тихо произносит:
— Вечная агония или ничто. Я бы выбрал агонию. Тебе я дал ничто. Ты не был поставлен в известность. Ты не мог выбирать.
Чего мы хотим в обмен на все эти жуткие решения, которые вынуждены принимать даже в обычной жизни?
Прощения. Отпущения грехов.
Бэрронсу этого не получить, ни в этой жизни, ни в следующей.
Мы К’Вракнули его сына, чтобы подарить ему покой. Мы не просто убили его, мы уничтожили саму его суть. Как выразилась «Синсар Дабх», хороший К’Врак окончательнее смерти, это полное стирание всего, из чего состоит существо, того, что людям нравится считать душой.
Я не знаю, верю ли я в существование души, но я верю, что что-то такое есть. Думаю, что у каждого из нас имеется уникальная вибрация, которая не прекращается, и, когда мы умираем, она переходит в иную фазу бытия. Мы можем вернуться деревом, или котом, или человеком, или звездой. Я не думаю, что наш путь ограничен. Я смотрю на небо и размышляю о безбрежности вселенной, я просто знаю, что колодец радости, который породил такую красоту, дал нам больше одного шанса на исследование мира.
С сыном Бэрронса все иначе. Ребенок больше не испытывает боли, потому что его больше нет. Ни на небе, ни в аду. Просто нет. Как и сказал Бэрронс, он стерт. И, в отличие от меня, которая всегда неким образом чувствует присутствие Алины в этом мире, Бэрронс не может почувствовать своего сына.
Кто знает, как долго он заботился о своем ребенке, искал способ освободить его, сидел в подземной пещере, наблюдая за ним, подпитывая надежду, что однажды сумеет найти нужное заклятие, или ритуал, или бога, или демона, которому хватит мощи изменить его сына.
Несколько месяцев назад бесконечный ритуал, которому тысячи и тысячи лет подчинялось его существование, закончился.
И надежда умерла.
Началось истинное, давно откладывавшееся горе.
Я знаю простую истину: убийство из милосердия ни фига не милосердно по отношению к тем, кто остался жить.
