— Славное кипрское вино, рекомендую его тебе для печальных случаев. Итак, я был в Ажаке и окружал ее самым предупредительным вниманием, как вдруг один местный дворянин позволил себе взглянуть на нее слишком близко. Я бросил вызов наглецу, и мы сошлись на месте. Должно быть, я еще плохо оправился от нанесенной тобой раны в руку: с первого же удара разбойник проколол мне плечо, а вечером я уже лежал в постели, в лихорадке и в обществе фельдшера.
— Неприятное общество!
— Вот! А можешь ли ты угадать, что случилось на другой день?
— Еще бы! Само собой разумеется! Принцесса, тронутая этим несчастьем, поспешила тайком к твоей постели…
— Принцесса уехала и не возвращалась!
Гуго расхохотался.
Маркиз стукнул кулаком по столу.
— Как, ты смеешься, бездельник?! Мне хочется вызвать тебя немедленно, чтобы ты меня уже доконал совсем… Посмотрим, будешь ли ты смеяться, когда я умру!..
— Ну, — ответил Гуго, с большим трудом принимая серьезный вид, — еще неизвестно, кто из нас умрет первым!.. Ты вернулся как раз вовремя, чтобы помочь мне в такой затее, из которой я, может быть, живым и не выйду…
— Ну я уж точно не стану помогать, чтобы отучить тебя смеяться, животное, над несчастьем ближнего… Что там за затея?
— Я поклялся съехать верхом с Большой Пустерли.
Маркиз подскочил на стуле.
— Да ведь это сумасшествие! — вскричал он.
— Знаю, и потому-то именно взялся за это.
— Ручаюсь, что тут замешана женщина!
— Разумеется.
— И ради кого же ты намерен исполнить эту безумную затею?
— Ради Брискетты.
— Хорошенькой девочки с Вербовой улицы? Ну, приятель, у тебя недурной вкус! Я не могу не позавидовать счастью того негодяя, которого она полюбит… У нее такие глаза, что она кого хочет сведет в ад и станет еще уверять, что это рай…
— Значит, ты находишь, что я прав?
— Еще бы! Я и сам съехал бы вниз со всех больших и малых Пустерлей, а потом опять забрался бы наверх, если бы только принцесса Мамиани… — Маркиз замолчал, вздохнул и, положив руку на плечо товарищу, спросил: — А чем же я могу услужить твоей милости в этом деле?
— Мне нужен к этому дню, а именно к Пасхе, добрый конь, чтобы и красив был, и достоин той, которая поставила передо мной такую задачу… я надеялся на тебя…
— И правильно делал! Выбирай у меня на конюшне любого испанского жеребца… Есть там темно-гнедой: ноги как у дикой козы, а крестец будто стальной. Он запляшет на камнях Пустерли, как на ровном лугу… Его зовут Овсяной Соломинкой.
Маркиз взял бутылку вина и, наполнив свой стакан, сказал:
— Когда подумаю, что у каждого из нас есть своя принцесса, мне так приятно становится. За здоровье Брискетты!
Он осушил стакан и наполнил его опять:
— За твое здоровье, любезный граф; никогда не знаешь, что случится… Если ты умрешь… я ничего не пожалею, чтобы утешить твою богиню…
— Спасибо, — сказал Гуго, — какой же ты добрый!
Темно-гнедого в тот же вечер привели в Тестеру. Его маленькие копыта оставляли едва заметный след на песке. У него была гибкость кошки и легкость птицы. Агриппа вертелся вокруг него в восторге; но когда ему сказали, для чего предназначен этот чудесный конь, он изменился в лице.
— Боже милостивый! И зачем я сказал вам, что вы влюблены?! — вскричал он. — Да что она, совсем полоумная, что ли, эта Брискетта?..
— Нет, мой друг, но она прехорошенькая.
Коклико и Кадур тоже узнали, в чем дело. Коклико нашел, что это безумие, а Кадур — что это очень простая вещь.
— А если он убьется? — сказал Коклико.
— Двух смертей не бывает, — возразил араб.
Однако же решено было ничего не говорить графине де Монтестрюк.
Расставшись с Гуго у городских ворот, Брискетта была в восторге. Ее влюбленный был настоящий рыцарь, и притом молоденький. Уже не в первый раз говорили Брискетте о любви. Много дворян ходили в лавку к ее отцу, который был первым оружейником в городе, но никто еще не казался ей таким привлекательным, как Гуго. Все, что он ни говорил ей, дышало какой-то новой прелестью. «А впрочем, — говорила она себе в раздумье, — все это почти всегда одно и то же!»
Такая опытность могла бы показаться странной для такой молоденькой девушки, но хроника гласила, что Брискетта не без удовольствия слушала уже речи одного господина, у которого был замок с высокими башнями, и кроме того, не раз видели, как вокруг лавки оружейника в такие часы, когда она бывала заперта, бродил какой-то португалец, будто бы поджидая, когда появится свет в окне девушки.
Мысль, что такой красавец, да еще и граф, совершит столь безумную выходку ради нее одной, приводила Брискетту в восторг. Она думала, как станут сердиться прекрасные дамы и ревновать ее подруги. Когда она шла по улице, то ее походка, живой взгляд, светлая улыбка, казалось, так и говорили: «Никого во всем Оше так не обожают, как меня!»
