— Разве не этим все должно было кончиться? — продолжала она с живостью. — Разве есть что-нибудь вечное? Я знаю, что ты хочешь сказать… Ты любишь меня так же, как и в первый день, даже еще больше, кажется; но ведь это первый пыл молодости, пробуждение сердца, которое забилось в первый раз. Той, которая должна носить имя графини де Монтестрюк, которая разделит с тобой жизнь, — той ты еще не видел… Ты ее узнаешь среди тысячи женщин; тогда в самой глубине души твоей что-то вздрогнет и скажет тебе: «Вот она!» И в этот день ты забудешь, что Брискетта существовала на свете.
Гуго стал было возражать.
— Хочешь услышать добрый совет? — произнесла Брискетта твердым голосом. — Заводи любовные интриги внизу и береги настоящую любовь для равных себе, наверху. Да и кроме того, видишь ли, милый Гуго, — прибавила она, склоняя голову на его плечо, — я немножко из породы ласточек… мне нужно летать… пусти же меня летать…
Она отерла украдкой бежавшие по щекам слезы. Гуго был растроган, хотя и старался не показать этого. Эта была для него первая тяжелая разлука, оставляющая рану в сердце. Брискетта продолжала с милой улыбкой:
— Сколько раз, гуляя по лесам в мае, мы с тобой видели гнезда среди кустарников в полном цвету! А куда улетали осенью те соловьи и зяблики, что строили эти гнезда? Их любовь длилась столько же, сколько длилась весна!.. Разве ты не заметил, что листья начинают желтеть, а вчера уж и снег носился в воздухе!.. Это знак. Расстанемся же, как расстались птички, и если только мои слова могут облегчить тебе грусть разлуки, то я признаюсь тебе, друг мой, что никого уже, сдается мне, не полюблю так беззаветно, как любила тебя!
— Я вижу, — сказал Гуго, озираясь кругом, — что ты и в самом деле собираешься уехать.
— Да, я еду в Париж с матерью одного молодого господина, которая очень ко мне привязалась.
— Точно ли мать, а не сын?
— Мать, мать… Сын — совсем иначе.
— Он тебя любит?
— Немножко. Лгать тебе я не хочу.
— И ты едешь?
— Париж так и манит меня. У меня просто голова идет кругом, когда я о нем подумаю… Такой большой город… и Сен-Жермен близко, а чуть дальше Фонтенбло, то есть двор!
Брискетта крепко поцеловала Гуго. Слез она не могла удержать, и они катились по ее щекам.
— Если мы с тобой там встретимся когда-нибудь, ты увидишь сам, как я тебя люблю! — сказала она. — Одно хорошее место есть у меня в сердце, и место это всегда твое. — И потом, вырвавшись из его объятий и положив обе руки на его плечи, она добавила: — А ты меть повыше!
Отъезд Брискетты оставил большую пустоту в сердце и в жизни Гуго. Ни охота, ни беседа с маркизом де Сент-Эллисом не могли заполнить этой пустоты. Фехтование с Агриппой или с Коклико, разъезды без всякой цели с Кадуром также не развлекали его. Какое-то смутное беспокойство мучило юношу. Париж, о котором говорила Брискетта, беспрестанно приходил ему на ум. Молодая кровь кипела в нем и бросалась ему в голову.
Агриппа заметил это прежде всех. Он пошел к графине де Монтестрюк в такой час, когда она бывала обыкновенно в своей молельне.
— Графиня, я пришел поговорить с вами о вашем сыне, — сказал он. — Вы хотели, заперев его в Тестере, сделать из него человека. Теперь он человек; но разве вы намерены вечно держать его здесь, при себе?
— Нет! Тестера годится для нас с тобой, кому нечего уж ждать от жизни, но Гуго носит такое имя, что обязан преумножить его славу.
— Не в Арманьяке же он найдет возможность сделать это… а в Париже, при дворе.
— Ты хочешь, чтобы он уехал… так скоро?
— В двадцать два года граф Гедеон, покойный господин мой, уже бывал в сражениях.
— Правда! Ах! Как быстро летит время!.. Дай же мне срок. Я считала, что совсем уже привыкла к этой мысли, а теперь, когда разлука так близко, мне, напротив, кажется, что я прежде никогда о ней и не думала.
Графиня стала пристальнее наблюдать за сыном и скоро убедилась сама, что то, чего ему было довольно до сих пор, больше его не удовлетворяет.
Как-то вечером она решилась позвать Гуго. Всего одна свеча освещала молельню, в которой на самом видном месте висел портрет графа Гедеона в военном наряде, с рукой на эфесе шпаги.
— Стань тут, дитя мое, перед этим самым портретом, который на тебя смотрит, и выслушай меня внимательно. — Графиня подумала с минуту, а затем продолжила: — Как ты думаешь, исполнила ли я, как следовало, свой материнский долг?
— Вы!.. О боже!
— Награда моя, милый Гуго, в этом самом восклицании твоем и в твоем взгляде. Итак, если ты, дитя мое и, следовательно, судья мой, если ты думаешь, что я выполнила свой долг честно перед очами Всевышнего, то должен выслушать меня со всем вниманием.
Она сделала над собой усилие, чтобы подавить волнение, и знаком подозвала сына ближе:
— Прожив под одной крышей долгие годы, пока Господь позволял тебе запасаться силами и здоровьем, мы должны теперь расстаться. Для тебя, в твои годы, это просто поездка… для меня — все равно что разлука навеки… Я покоряюсь ей, однако, для твоего блага.
— Отчего же навеки, матушка? Я ведь не уеду из Франции; поездка дело не вечное… я снова вернусь в Тестеру.
