– Вы обидели б меня, если б удивились моему поступку. Разве потому, что мы с вами соперники, мы должны быть непременно и врагами? И что же доказывает это само соперничество, делающее нас обоих рабами одних и тех же прекрасных глаз, как не то, что у нас обоих хороший вкус? Что касается до меня, то, уверяю вас честью, что с тех пор как я вас узнал, я от души готов стать вашим Пиладом, если только вы захотите быть моим Орестом. Чёрт с ними, с этой смешной ненавистью и дикой ревностью! Это так и пахнет мещанством и только могло бы придать нам еще вид варваров, что и вам, вероятно, так же противно, как и мне. Станем же лучше подражать рыцарям, которые делились оружием и конями, когда надо было скакать вместе на битву. Дайте руку и обращайтесь ко мне во всем. Все что есть у меня, принадлежит вам и вы огорчили бы меня, если б забыли это.
За этими словами пошли объятия, и Гуго был тронут: он еще не привык к языку придворных и счел себя обязанным честью отвечать ему от всего сердца на эти притворные уверения в дружбе.
Коклико высказал ему по этому поводу свое удивление.
– Как странно идет все на свете! – сказал он. – Я бы готов головой поручиться, что вы терпеть не можете один другого, а вот вы напротив обожаете друг друга.
– Как же я могу не любить графа де Шиври, который так любезен со мной?
– А отчего же он сначала внушал вам совсем другое чувство?
– Да, признаюсь, во мне было что-то похожее на ненависть к нему; потом я должен был сдаться на доказательства дружбы, которые он беспрерывно давал мне. Знаешь ли ты, что он отдал в мое распоряжение свой кошелек, свой гардероб, кредит, все, даже свои связи и свое влияние в обществе, почти еще не зная меня, через каких-нибудь две недели после нашей первой встречи?
– Вот оттого-то именно, граф, я и сомневаюсь! Слишком много меду, слишком много! Я уж на что болван, а никак не могу не вспомнить о силках, что расставляют на птичек… Они, бедные, ищут зерна; а находят смерть!
– Э! я еще пока здоров! – сказал Гуго.
Дня два спустя, Цезарь отвел в сторону Лудеака.
– Место мне не нравится, – сказал он: – я всегда думал, что Париж именно такой угол мира, где всего верней можно встретить средство отделаться от лишнего человека, вот по этому-то мы скоро и уедем отсюда.
– Одни?
– Э, нет! герцогиня д'Авранш нам первая подает сигнал к отъезду. У меня есть друзья при дворе и один из них – верней, впрочем, одна – говорила королю, по моей просьбе, что крестница его величества уже слишком зажилась у себя в замке; она-то и подсказала ему мысль вызвать ее отсюда.
– Граф де Монтестрюк, разумеется, захочет тоже за ней ехать.
– Тут-то именно я его и караулю. Во-первых, я выиграю уже то, что расстрою эту общую жизнь, в которой он пользуется теми же преимуществами, как и я.
– Не говоря уже о том, что Париж – классическое место для всяких случаев. Вот еще недавно вытащили из Сены тело дворянина, брошенное туда грабителями… а у Трагуарского Креста подняли другого, убитого при выходе из игорного дома.
– Как это однако странно! – сказал Цезарь, обмахиваясь перьями шляпы. – И письмо, которое должно разрушить очарование нашего острова Калипсо?…
– Придет на днях, как мне пишут, и притом написано в таких выражениях, что нечего будет долго раздумывать.
– Бедный Монтестрюк!.. Провинциал в Париже будет точно волчонок в долине… Я буду непременно, Цезарь, при конце охоты!
Вскоре в самом деле пришло письмо, извещавшее герцогиню д'Авранш, что её требуют ко двору.
– Желание его величества вас видеть близ себя так лестно, – сказала маркиза д'Юрсель, – что вам необходимо поспешить с отъездом.
– Я так и намерена сделать, – отвечала Орфиза; – но вы согласитесь, тетушка, что не могу же я не пожалеть о нашей прекрасной стороне, где нам было так хорошо, где у нас было столько друзей, где нас окружало столько удовольствий. Я знаю, что покидаю здесь, но еще не знаю, что меня там ожидает…
– Но разве вы не надеетесь встретиться при дворе с теми самыми лицами, которые составляли ваше общество здесь?
– Граф де Монтестрюк, правда, там еще не был, но он из такого рода, что ему не трудно будет найти случай представиться.
– Да разве меня там не будет? – воскликнул граф де Шиври; – я требую себе во всяком случае чести представлять повсюду графа де Шаржполя.
– Я знаю, – сказала Орфиза, – что вы не уступите никому в вежливости, и в любезности.
– Вы меня просто околдовали, прекрасная кузина: великодушие – теперь моя слабость… Я хочу доказать вам, что бы ни случилось, что во мне течет кровь, которая всегда будет достойна вас.
Орфиза наградила его за послушание и за мадригал такой улыбкой, какой он не видел со дня охоты на которой чуть не убилась Пенелопа.
Близкий отъезд привел Гуго в отчаяние: ему предстояло расстаться с этими местами, где он каждый день видел Орфизу, где их соединяли одни и те же удовольствия, где он дышал одним с нею воздухом, где он мог отгадывать всегда её мысли. Сколько условий будет разлучать их в Париже и как редко будет он с ней видеться!..
