Накануне отъезда Орфизы в Блуа и оттуда в Париж, Гуго, проведя с ней последний вечер, грустно бродил под её окнами, надеясь увидеть еще хоть тень её на стекле. Его била лихорадка. Безумная мысль пришла ему в голову и овладела им с такой силой, что через минуту он уже мерял расстояние до балкона, на которым показывался изредка легкий силуэт Орфизы: он желал чего-нибудь от неё, какой-нибудь вещи, которой касалась рука её и которая могла бы напоминать ее повсюду.
Перенесенный на другое место огонь показывал, что герцогиня перешла во внутренние комнаты. Не прошло и пяти минут, как он уже был на балконе, не зная сам, каким путем он туда взобрался, но с твердой решимостью не сходить вниз, пока не найдет свое сокровище. Окно было полуотворено, он толкнул его рукой и вошел в маленькую комнату, которая отделялась одной только полуприподнятой портьерой от той, куда ушла Орфиза. Его мгновенно охватил тот самый запах, очарование которого он уже не раз испытывал: то было как бы её собственное дыхание.
Повсюду были разбросаны её вещи: бывшее на ней в этот день платье из блестящей материи, облекавшее её легкий стан; тонкое кружево, покрывавшее её плечи от вечерней сырости; венгерские перчатки, еще сохранявшие форму её милых ручек; маленькие атласные башмачки, обтягивавшие её детские ножки; веер, которым она играла так грациозно, как истинная кастильянка; все говорило ему об ней. Гуго стоял в восхищении, упиваясь ароматом всех этих вещей, но среди этого восторга начинало закрадываться в него беспокойство: что, если вдруг Орфиза выйдет в эту комнату, что подумает она, увидев его здесь, как и чем он объяснит ей свое присутствие? Можно ли надеяться, что ему удастся уйти так же неслышно, как он вошел? Он и не подозревал, что Орфиза уже следила за всеми его движеньями.
Как ни легко он взошел на балкон, но в ночной тишине все было так безмолвно, что как только Гуго ступил ногой на пол, она стала прислушиваться; скоро ей показалось, что окно открывается невидимой рукой; легкий треск паркета предупредил ее, что кто-то ходит до соседней комнате. Она была слишком храбра, чтоб звать кого-нибудь на помощь: дочь одной из героинь Фронды, она, как и мать, не знала вовсе страха. Она подумала, не Шиври ли это, известный своей наглой смелостью, и уже схватила кинжал, готовая твердой рукой поразить его за такую дерзость; молча, приподняв портьеру, она посмотрела.
Она задрожала, узнав Гуго де-Монтестрюка. Как! он, в её комнатах, в такой час! что ему нужно? Удерживая дыханье и спрятавшись за толстую портьеру, из-за которой могла все видеть, тогда как её самой было не видно, она следила за каждым его шагом. Первое чувство её было – гнев и огорчение: Гуго падал в её мнении и сердце её сжимаюсь от сожаления; второе чувство было – удивление и нежное умиление.
После минутной нерешимости, Гуго подошел осторожно к креслу, на котором висел венок из роз, бывший сегодня на корсаже у Орфизы. Оглянувшись на все стороны, он оторвал в волнении один цветок, страстно поцеловал его и спрятал у себя на груди. Он уже хотел уходить и повесил осторожно венок на спинку кресла, когда внимание его обратилось на что то, чего Орфиза не могла рассмотреть из-за своей портьеры. Гуго нагнулся и нежно снял с белого атласного корсажа какую-то ниточку золотого цвета: то был длинный волос Орфизы. Она улыбнулась, увидевши, с каким восхищением он рассматривает свою находку, как будто она дороже для него всякого жемчужного ожерелья, и тихонько выпустила кинжал из рук. К чему ей нужно было оружие против такого почтительного обожания?
Долго Гуго рассматривал при огне стоявшей на столике свечи тонкие изгибы этого белокурого волоса, он то вытягивал его, то обвивал золотым кольцом на пальце. Вдруг он достал спрятанную на груди розу и, обмотав вокруг стебелька найденный волос, завязал оба конца и спрятал опять на груди, как вор, схвативший какую-нибудь драгоценность.
Он уходил тихо и уже дошел было до окна, как вдруг тяжелые складки портьеры раскрылись и перед ним появилась Орфиза. Он отступил шаг назад, вскрикнув от ужаса.
Окутанная белым кисейным пеньюаром, с распущенными волосами, с обнаженными по-локоть руками в длинных широких рукавах, в полусвете, оставлявшем в тени её неясную фигуру, – она казалась призраком. Она сама не понимала, отчего вдруг решилась показаться, и какое-то новое, неиспытанное еще ощущение удивляло ее; но, притворяясь раздраженною, она спросила Гуго:
– По какому это случаю, граф, вы вошли сюда в такой час?… Неужели вы обыкновенно так поступаете и неужели вы думаете, что такой поступок – честный способ отблагодарить за мое гостеприимство и за мою прямую, открытую признательность вам?…
Гуго хотел отвечать; она его прервала:
– Каким путем вы попали в мои комнаты? как? зачем?
– Я был там внизу, под вашими окнами… увидел свет… сердце мое забилось, мной овладело безумие… у шпалеры растёт дерево… я взлез… меня всё тянул свет, по нем проходила ваша тень…. я прыгнул с дерева на балкон…
– Но вы могли упасть в такой темноте!.. убиться насмерть!..
