– Я знаю, что и другие могли бы. Разве они не одарены всеми прелестями, всем очарованием? Им стоило бы только захотеть…. одной из них в особенности! Но, нет! ни одна женщина не понимает этого, ни одна не осмелится бороться с могущественной фавориткой! и герцог де ла Фельяд будет непременно назначен.
– Кто знает? – прошептала Олимпия.
– Ах! если б это была правда! – вскричал Гуго, взглянув на нее пламенным взором.
Взволнованная еще и на следующий день и сама удивляясь этому волнению, графиня, под предлогом утомления, приказала не принимать никого и допустить одного только защитника графа де-Колиньи.
– Благодаря вам, я только и видела во сне, что приступы, вооружения да битвы, – сказала она ему; – но если вы говорите с таким жаром, с таким огнем о делах военных, то что бы это было, если б вы заговорили о делах сердца?
– Та, кто доставила бы мне случай пролить мою кровь для славы его величества в славном предприятии, узнала бы об этом очень скоро.
– Как! вы согласились бы расстаться с ней?
– Да, но для того только, чтобы сделаться достойней её любви.
– Но разве она… графиня де-Монлюсон согласилась бы также?
– Кто вам говорит о графине де-Монлюсон? Не от неё же, полагаю, зависит экспедиция.
Олимпия улыбнулась.
– Вы так усердно хлопочете за графа де Колиньи, – продолжала она, – и никогда ничего не просите для себя самого. Почему это?
– А чего же мне еще просить, когда я сижу один с обер-гофмейстериной королевы, одного взгляда которой добиваются все придворные; когда-та, кто была Олимпией Манчини, самая прелестная из прелестных племянниц великого кардинала, благоволит меня принимать и выслушивать; когда наконец эта царица красоты, графиня де-Суассон, позволяет мне подносить к губам ручку самой пленительной женщины в королевстве?
Графиня не отняла руки, взглянула на него нежно и кокетливо, и спросила:
– А вам очень хочется, чтобы граф де Колиньи был назначен командиром армии, которую посылает король на помощь своему брату, императору германскому?
– Это было бы мне дороже всего, если бы, когда я добьюсь этого, не оставалось еще другого, что мне еще дороже.
– Что же это такое?
– Ваш гнев не поразит меня, если я осмелюсь признаться.
– Прошу вас.
– Если так, графиня, то я больше всего дорожу желанным случаем – броситься к ногам той, которая дает мне возможность заплатить долг благодарности!
– У вас такие основательные доводы в пользу графа де Колиньи, что я начинаю находить его честолюбие совершенно законным… Я решаюсь поговорить с королем.
– Когда же, графиня?
– Да сегодня же вечером, может быть.
– Тогда – наше дело выиграно! – сказал он, опускаясь на колена. Олимпия медленно поднялась и сделала ему знак уйти.
– Я отсылаю вас не потому, чтоб рассердилась, но вы меня взволновали вашими рассказами о благодарности и войне, о любви и славе… Мне нужно остаться одной, подумать, сообразить. Мы скоро опять увидимся… Надеюсь, что вы покажете себя достойным моего участия.
Гуго поклонился и вышел. Вечером, разговаривая с Брискеттой, Олимпия сказала:
– Он умен, этот граф де-Монтестрюк… он пойдет далеко!
– Надеюсь, – возразила горничная, – если какой-нибудь добрый ангел придёт к нему на помощь.
– Добрый ангел или благодетельная фея…
– Я именно это и хотела сказать.
В этот самый день, около полуночи, когда Гуго, окончив свою службу в Лувре, возвращался в отел Колиньи, Коклико подбежал к нему проворно, вздохнул, как будто уставши от ожиданья, и сказал;
– Ах, граф! там кто-то вас ожидает.
– Кто такой?
– Кузен… нет – кузина дьявола… посмотрите сами!
Монтестрюк взглянул в ту сторону, куда указывал Коклико, и увидел в больших сенях на подъезде черный силуэт женщины, закутанной в широкие складки шелкового плаща и с капюшоном на голове. Он сделал шаг к ней; она сделала два шага и, положив легкую ручку ему на плечо, спросила:
– Хочешь идти за мной?
– Куда?
– Если б я могла сказать это, ты уже знал бы с первого же слова.
Коклико потянул Гуго за рукав, нагнулся к его уху и прошептал:
– Граф, вспомните, умоляю вас, маленького слугу, который чуть не сделал, очень недавно, из совершенно здоровых честных людей – бедных израненных мертвецов.
– Одно и то же не случается два раза сряду, – возразил Гуго.
– В тот же день, может быть, – проворчал Коклико, – но через несколько недель – это бывает!
– Если боишься, то оставайся, – продолжала домино; – если ты влюблен, то иди.
– Идем! – отвечал Гуго, с минуту уже наблюдавший внимательно незнакомку.
Она пошла прямо к парадным дверям и, выйдя на крыльцо, живо схватила Гуго за руку. Она загнула за угол улицы, подошла к карете, возле которой стоял лакей, сделала знак, подножка опустилась, одним прыжком она вскочила в карету и пригласила Гуго сесть рядом.
– Пошел скорей! – крикнула она.
Кучер стегнул лошадей и карета исчезла из глаз испуганного Коклико, который собирался бежать за своим господином.
– Он, может быть, и не умрет от этого, прошептал честный слуга, но я скоро умру наверное, если так пойдет дальше!
