На этотъ разъ и маркизъ разразился гнвомъ. Онъ тоже ударилъ кулакомъ по столу, да такъ сильно, что стаканы и тарелки зазвенли, и крикнулъ, вставая:
— А! ты хочешь, чтобъ я вспомнилъ старое?… Ну, хорошо же! Заплатишь ты мн разомъ я за то, и за это!
— Ну, теперь надо смотрть въ оба! проворчалъ Коклико, засучивая рукава на всякій случай.
Маркизъ сдлалъ знакъ двумъ слугамъ, которые бросились на Гуго; но онъ былъ сильнй, чмъ думали, и однимъ ударомъ свалилъ обоихъ на-полъ.
Кадуръ подошелъ скорымъ шагомъ къ маркизу и сказалъ:
— Не позволитъ-ли мн господинъ поговорить съ этимъ человкомъ? Онъ молодъ, какъ и я, и можетъ быть…
Но маркизъ оттолкнулъ его съ бшенствомъ и крикнулъ:
— Ты! убирайся, а не то я пришибу и тебя, неврная собака!
И обращаясь къ слугамъ:
— Схватить его, живаго или мертваго!
Охотники бросились на Гуго; Коклико и нсколько товарищей кинулись къ нему на помощъ; слуги друзей маркиза вмшались тоже въ общую свалку. Одинъ Кадуръ, сжавъ кулаки, держался въ сторон. Посредин залы, между опрокинутыми стульями, удары сыпались градомъ. Сидвшіе за столомъ громко смялись. Товарищи Гуго были и ростомъ меньше его, и гораздо слабй; нкоторые бросились вонъ; другіе, избитые, спрятались по угламъ; Коклико лежалъ ужъ безъ чувствъ наполу. Гуго долженъ былъ уступить сил и тоже упалъ. Все платье на немъ было въ клочкахъ; его связали веревками и положили на скамь.
— А теперь — моя очередь, сказалъ маркизъ; такой скверный негодяй, какъ ты, стоитъ хорошаго наказанья… Вотъ тебя сейчасъ выпорютъ, какъ собаку.
— Меня! крикнулъ Гуго и сдлалъ отчаянное усиліе разорвать давившія его^ веревки.
— Ничего не сдлаешь, возразилъ маркизъ: веревки вопьются теб въ тло прежде, чмъ лопнутъ.
И въ самомъ дл, вокругъ кистей его рукъ показались красныя полосы, а самыя руки посинли.
Между тмъ, съ него сорвали платье и ремнемъ привязали ему крпко ноги и плечи къ скамь, растянувши его спиной кверху.
Одинъ изъ охотниковъ взялъ въ руки длинный и гибкій ивовый прутъ и нсколько разъ свистнулъ имъ по воздуху.
— Бей! крикнулъ маркизъ.
Глухой стонъ, вырванный скорй бшенствомъ, чмъ болью, раздался за первымъ ударомъ. За третьимъ — Гуго лишился чувствъ.
— Довольно! сказалъ маркизъ и веллъ развязать ремень и веревки и прыснуть ему въ лицо водой, чтобъ принести въ чувство.
— Вотъ какъ наказываютъ школьниковъ, прибавилъ онъ.
— Маркизъ, сказалъ Гуго, устремивъ на него глаза, налитые кровью, напрасно вы меня не убили: я отмщу вамъ.
— Попробуй! отвчалъ маркизъ съ презрньемъ и слъ снова за столъ.
Гуго возвращался въ Тестеру, какъ помшанный. Жилы у него надулись, виски бились, въ голов раздавался звонъ. Онъ спрашивалъ себя, неужели все это было съ нимъ въ самомъ дл: эта встрча, брань, борьба, розги?… Онъ весь вздрагивалъ и крики бшенства вырывались у него изъ груди. Коклико тащился кое-какъ, вслдъ за нимъ.
Когда Гуго прошелъ уже мимо послднихъ домовъ деревни, онъ услышалъ за собою шаги бжавшаго человка. Онъ обернулся и узналъ араба; блый бурнусъ его разввался по втру; онъ скоро догналъ Гуго и, положивъ руку ему на плечо, сказалъ ему:
— Ты былъ храбръ, будь теперь и терпливъ. Терпнье — это червь, подтачивающій корни дуба, это капля воды, пробивающая скалу.
Онъ снялъ свою руку съ плеча Гуго и бросился назадъ, завернувшись въ широкія складки своего бурнуса.
Агриппа первый увидлъ Гуго и былъ испуганъ выраженіемъ отчаянія на его лиц; прежде, чмъ онъ раскрылъ ротъ, Гуго сказалъ ему:
— Оставь меня, я прежде хочу говорить съ матушкой.
Онъ побжалъ къ ней въ комнату. Графиня ахнула, взглянувъ на него: предъ ней стоялъ графъ Гедеонъ, какимъ онъ бывалъ въ минуты сильнаго гнва. Гуго бросился къ ней и хриплымъ голосомъ, безъ слезъ, съ глухимъ бшенствомъ разсказалъ ей все, что случилось въ гостинниц Красной Лисицы, споръ, борьбу, удары и обморокъ свой, заключившій сченье.
Графиня де Монтестрюкъ страшно поблднла. Она схватила сына за руку и спросила:
— Ты отмстишь за себя?
— О! да, клянусь вамъ!
— Не клянись! я это вижу по твоимъ глазамъ… но — подожди!…
Это слово, напомнившее ему слово Кадура, заставило Гуго подскочить на мстъ.
— Ждать!… когда тамъ наверху есть десятокъ шпагъ, не считая той, которая виситъ въ головахъ моей кровати и покрыта пятнами крови по самую рукоятку!
— Подожди, говорю я теб: месть — такое кушанье, которое надо сть холоднымъ.
Графиня положила руку на голову сына, подумала съ минуту и продолжала:
— У тебя течетъ въ жилахъ благородная крови слдовательно, ты долженъ мстить со шпагой въ рук, это ясно. Но ты не долженъ пасть въ этомъ поединк первымъ! Что сталось бы со мной, еслибъ онъ убилъ тебя, этотъ маркизъ? онъ взялъ бы у меня еще сына посл замка!! нтъ!… нтъ!… Но еслибы и ты всадилъ ему шпагу въ грудь, и этого было бы еще мало!… Гд же было бы страданье, гд-жъ было бы униженье?… Что ты самъ перенесъ, надо, чтобъ и онъ перенесъ это же самое и такимъ же точно образомъ.
— Но какъ же это сдлать?
