— Разв не этимъ все должно было кончиться? продолжала она съ живостію; разв есть что нибудь вчное? Я знаю, что ты хочешь сказать… Ты любишь меня столько-же, какъ и въ первый день, даже больше еще, кажется; но вдь это — первый пылъ молодости, пробужденіе сердца, которое только что забилось въ первый разъ. Той, которая должна носить имя графини де Монтестрюкъ и раздлить съ тобой жизнь, — этой ты еще не видлъ… Ты ее узнаешь среди тысячи женщинъ; тогда въ самой глубин души твоей что-то вздрогнетъ и скажетъ теб: вотъ она! и въ этотъ день ты забудешь даже, что Брискетта когда-нибудь существовала.
Гуго сталъ-было возражать.
— Хочешь послушать добраго совта? продолжала Брискетта твердымъ голосомъ… Заводи любовныя интриги внизу и береги настоящую любовь для своихъ равныхъ, на верху. Да и кром того, вотъ видишь-ли, милый Гуго, прибавила она, склоняясь на его плечо, я немножко изъ породы ласточекъ… мн нужно летать… пусти же меня летать…
Она отерла украдкой бжавшія по щекамъ слезы.
Гуго былъ растроганъ, хотя и старался всячески не показать этого. Эта была для него первая тяжелая разлука, оставляющая рану въ сердц. Брискетта завладла обими его руками и продолжала съ милой улыбкой:
— Еще бы мн не говорить съ тобой откровенно: я теб вдь все отдала, а за то и ты любилъ меня искренно. Сколько разъ, гуляя по лсамъ въ ма мсяц, мы съ тобой видли гнзда среди кустарниковъ въ полномъ цвту! А куда улетали осенью т соловьи и зяблики, что строили эти гнзда? Ихъ любовь длилась столько-же, сколько длилась весна!.. Разв ты не замтилъ, что листья начинаютъ желтть, а вчера ужь и снгъ носился въ воздух!.. Это сигналъ. Разстанемся же, какъ разстались легкія птички, и если только мои слова могутъ облегчить теб грусть разлуки, я признаюсь теб, другъ мой, что никого ужь я, сдается мн, не полюблю такъ беззавтно, какъ тебя любила!
— Да, я вижу, сказалъ Гуто, озираясь кругомъ, ты въ самомъ дл собираешься ухать.
— Да; я ду въ Парижъ съ матерью одного молодаго господина, которая очень ко мн привязалась.
— Точно-ли мать, а не сынъ?
— Мать, мать… Сынъ — совсмъ иначе.
— Онъ тебя любитъ?
— Немножко.
— Можетъ быть, и много?
— Нтъ — страстно!
— И ты мн говоришь это?
— Лгать теб я не хочу.
— И ты дешь?
— Парижъ такъ и манитъ меня. У меня просто голова кружится, когда я объ немъ подумаю… Такой большой городъ… и Сен-Жерменъ близко, а не много дальше — Фонтенебло, т. е. дворъ!
— Значитъ, и отъздъ скоро?
— Очень скоро.
Брискетта схватила голову Гуго и долго-долго ее цловала. Слезъ не могла она удержать и он падали ей прямо на губки.
— Если мы съ тобой тамъ встртимся когда-нибудь, ты увидишь самъ, какъ я тебя люблю! сказала она. Одно хорошее мсто и есть у меня въ сердц, и мсто это — всегда твое.
И вдругъ, вырвавшись изъ его объятій и положивъ об руки на его плечи, сказала:
— А ты — мть повыше!
Отъздъ Брискетты оставилъ большую пустоту въ сердц и въ жизни Гуго. Ни охота, ни бесда съ маркизомъ де Сент-Эллисъ не могли наполнить. этой пустоты. Фехтованье съ Агриппой или съ Коклико, разъзды безъ всякой цли съ Кадуромъ также точно не развлекали его. Какое-то смутное безпокойство его мучило. Парижъ, о которомъ говорила Брискетта, безпрестанно приходилъ ему на умъ. Горизонтъ Тестеры казался ему такимъ тснымъ! Молодая кровь кипла въ немъ и бросалась ему въ голову.
Агриппа замтилъ это прежде всхъ. Онъ пошелъ къ графин де Монтестрюкъ въ такой часъ, когда она бывала обыкновенно въ своей молельн.
— Графиня, я пришелъ поговорить съ вами о ребенк, сказалъ онъ. Вы хотли, запирая его здсь, сдлать изъ него человка. Теперь онъ — человкъ; но разв вы намрены вчно держать его при себ, здсь въ Тестер?
— Нтъ! Тестера — годится для насъ съ тобой, кому нечего ужь ждать отъ жизни; но Гуго носитъ такое имя, что обязанъ еще выше поднять его славу.
— Не въ Арманьек жь онъ найдетъ къ этому случай… а въ Париж, при двор.
— Ты хочешь, чтобъ онъ ухалъ… такъ скоро?
— Въ двадцать два года, графъ Гедеонъ, покойный господинъ мой, уже бывалъ въ сраженіяхъ.
— Правда! Ахъ! какъ скоро время-то идетъ!.. Дай же мн срокъ. Мн казалось, что я ужь совсмъ привыкла къ этой мысли, которая такъ давно уже не выходитъ у меня изъ головы, а теперь, какъ только разлука эта подошла такъ близко, мн напротивъ кажется, что я прежде никогда объ ней и не думала.
Однакожь у вдовы графа Гедеона былъ не такой характеръ, чтобъ она не могла вся отдаться печали и сожалніямъ. Несчастье давно закалило ее для борьбы. Она стала пристальне наблюдать за сыномъ и скоро убдилась сама, что то, чего ему было довольно до сихъ поръ, ужь больше его не удовлетворяетъ.
— Ты правъ, мой старый Агриппа, сказала она ему: часъ насталъ!
Разъ какъ-то вечеромъ она ршилась позвать сына. Всего одна свча освщала молельню, въ которой на самомъ видномъ мст вислъ портретъ графа Гедеона въ военномъ наряд, въ шлем, въ кирас, съ рукой на эфес шпаги.
— Стань тутъ, дитя мое, передъ этимъ самымъ портретомъ, который на тебя смотритъ, и выслушай меня внимательно.
Графиня подумала съ минуту и, снова возвысивъ голосъ, продолжала:
