— Да, знаю! Я же сам буду декламировать две тирады: одну — описывая свою пламенную страсть, а другую — изливая свою бешеную ревность.
— Ну вот! Благодаря моей изобретательности паша мавританский в самом деле похитит Орфизу де Монлюсон в костюме инфанты. Когда ей дозволено будет приподнять свое покрывало, вместо свирепого Абдаллы, паши алжирского, она увидит у своих ног милого графа де Шиври… Остальное уже твое дело.
— Но какими средствами ты думаешь достичь этого изумительного результата?
— Мне встретился человек, словно созданный для того, чтобы выручить нас в затруднительных обстоятельствах. Это солдат, готовый помочь за приличную награду. Мне сдается, что прежде он был значимой фигурой у себя на родине… Несчастье или преступление сделали его тем, кто он теперь… Он подберет себе несколько товарищей без лишних предрассудков, проберется в особняк герцогини, где его никто не заметит среди суеты и шума, расставит своих сообщников в саду, и по условленному сигналу героиня комедии, выйдя подышать свежим воздухом, попадет в сильные руки четырех молодцов в масках под предводительством моего капитана… Он встанет во главе процессии, и в одну минуту они посадят ее в заранее приготовленную карету со скромным кучером, которая будет ждать рыдающую красавицу за калиткой, а ключ от этой калитки уже у меня в кармане.
Лудеак налил стакан вина Цезарю и продолжил:
— Меня уверяли, что похищенные невинности не слишком долго сердятся на прекрасных кавалеров, умеющих выпросить себе прощение. А так как я никогда не сомневался в силе твоего красноречия, то мне кажется, что, повздыхав немного, Орфиза де Монлюсон простит наконец герцога д’Авранша.
Последние слова вызвали улыбку у графа де Шиври.
— Ну а если кто-нибудь из недогадливых рассердится и обнажит шпагу? — сказал он. — Один наш знакомый может и не понять всей остроумной прелести твоего плана!
— Тем хуже для него! Не твоя ведь будет вина, если в общей свалке какой-нибудь ловкий удар научит его, как полезна иногда осторожность! Я, по крайней мере, не вижу в этом никакого неудобства.
— Да и я тоже!
— Значит, это дело решенное и я могу сказать своему капитану, чтобы строил батареи?
— По рукам, шевалье! Дело не совсем, правда, чистое, но ведь пословица гласит: ничем не рискуя, ничего и не выиграешь.
— За твое здоровье, герцог!
К началу представления целая толпа собралась в особняке герцогини. Внимательный наблюдатель мог бы заметить среди пышно разодетого общества сухого, крепкого и высокого господина с загорелым лицом, которое разделяли пополам длинные рыжие усы с заостренными концами. Одетый в богатый костюм темного цвета и закутанный в бархатный плащ, он пробирался изредка к каким-то безмолвным личностям, шептал им что-то на ухо, и вслед за тем они рассыпались по саду или втирались в толпу лакеев, толпившихся у дверей и в передней.
Граф де Шиври, в мавританском костюме, ждал сигнала, чтобы выйти на сцену.
— Все идет хорошо, — шепнул ему Лудеак.
Раздались три удара, и спектакль начался.
Портной, к которому обратился Гуго по рекомендации Цезаря де Шиври, отличился на славу. Такого чудесного испанского костюма никогда не встречалось при дворе Изабеллы и Фердинанда Католика. Воодушевленный новизной своего положения, ярким освещением залы, великолепием нарядов, живой интригой самой пьесы, но особенно улыбкой и сияющей красотой Орфизы, Монтестрюк играл с таким жаром, что заслужил оглушительные рукоплескания. Была минута, когда, упав к ногам взятой в плен прекрасной инфанты, он клялся посвятить себя ее освобождению с таким увлечением, с таким гордым и искренним видом, что Орфиза забыла свою руку в руке вставшего перед ней на колено юного мстителя. Все общество пришло в восторг.
Этот успех Гуго, впрочем, разделял с принцессой Мамиани, которая была одета в усеянное драгоценными камнями платье султанши, обманутой своим повелителем. В одной сцене, где она изливала свои страдания после внезапно открытой неверности, она выразила жгучую ревность таким хватающим за душу голосом, что смело могла сравниться с первоклассными трагическими актрисами. Слезы показались на глазах у зрителей.
Между тем таинственный незнакомец, с которым перешептывался Лудеак, скрывался в углу залы, в тени драпировок. Глаза его сверкали, как у хищной птицы. Когда принцесса Мамиани появилась на сцене, он вздрогнул и подался вперед, как будто собравшись броситься на нее.
— Она! Она! — прошептал он.
Лицо его побледнело, судорожная дрожь пробежала по телу. Принцесса опять вышла на сцену, и опять он вперил в нее настойчиво-пристальный взор.
К концу представления Лудеак проскользнул к нему. Незнакомец, сам не сознавая, что делает, с силой схватил его за руку и спросил глухим голосом:
— Кого я должен похитить, скажите, которую? Эту брюнетку в мавританском костюме, у которой столько жемчуга и брильянтов в черных волосах?..
— Принцессу Мамиани?
— Да!.. Да, принцессу Леонору Мамиани!..
— Разве вы ее знаете?
Человек с рыжими усами провел рукой по влажному лбу.