В окопах Сталинграда. Последние залпы полностью

Вот почему такой щемящей нотой и отзывается в нас запоздалое счастье Новикова, это прорвавшееся в нем и одарившее его ответной любовью чувство к Лене; вот почему мы благодарно чувствуем внутреннюю необходимость и справедливость этого прощального дара судьбы — дара, который заслужила эта душа не только своей мужественной готовностью отдать себя до конца главному на войне — исполнению воинского долга, но и своей способностью остро страдать от невозможности на войне «чистого добра», своей убежденностью в его необходимости, своей верой в то, что оно обязательно восторжествует, будет главным законом человека в той жизни, за которую он, Новиков, сражается.

«Новиков задумчиво смотрел на высоту, на видимые сквозь призрачные липы недалекие орудия: там оставались солдаты, мимо них он только что пронес на руках Лену, и она покорно обнимала его. Он тогда всем телом почувствовал их удивленно-понимающие взгляды, услышал голос Ремешкова: «Выздоравливайте, сестренка, мы вас очень уважали», — и Порохонько добавил: «Живы будем — побачимось». Никто не имел права осудить его и Лену, и никто не осуждал их, даже Порохонько. И это была доброта, та доброта, которую он часто скрывает в себе к Ремешкову, к Порохонько, к людям, которых он любил… И порой был недобр к ним и недобр к себе: все, что могло быть прекрасным в мирной человеческой жизни, — чистая доброта, любовь, солнце, — он оставлял на после войны, на будущее, которое должно было быть»…

Среди книг, которыми может гордиться наша литература, особое и почетное место занимают те, которые страстно утверждают человечность как высшее и главное мерило жизни в любых, самых гяжких, какие только может вынести физически человек, обстоятельствах — в том числе и на войне.

Повести В. Некрасова и Ю. Бондарева стоят здесь рядом — и по праву кровного родства, и по общности нравственных целей.