Жаль… Неужто он вдруг понял, что у матери юной контрабасистки могло быть что-то общее с человеческим существом?
Хёсслер все устроил: договорился с дирижером мужского оркестра, что его контрабасист будет три раза в неделю заниматься с Иветт. Так была нарушена рутина повседневности, а между двумя лагерями — редчайший случай! — установилась связь, которая будет иметь последствия.
Мишель, брат Лили и Иветт, регулярно получал от девушек известия и даже записки. Однажды выдержка ему изменила, и он отправился в женский лагерь вместе с контрабасистом. Подобное нарушение режима наказывалось очень жестоко: однажды брат Маленькой Жюли, архитектор по профессии и прекрасный скрипач, был пойман на месте преступления. Жюли получила двадцать пять ударов хлыстом, а его самого едва не забили дубинками насмерть охранники, явно менее чувствительные, чем их шефы к благотворному влиянию музыки на организацию работы по ежедневным убийствам.
Мишель понимал, чем рискует, и взял с собой несколько партитур. Из мужского лагеря они с контрабасистом вышли беспрепятственно, проникли в лагерь
Мишель бросился наутек, она за ним погналась, схватила и потребовала отчета. Он признался, что хотел повидать сестер, аккордеонисток.
На его счастье Мандель нравилась игра Иветт, и она позволила Мишелю пообщаться с девушками.
Инцидент был исчерпан.
Иветт быстро стала необходимой всем. Нацисты следили за ее успехами и через несколько месяцев с удовлетворением отметили серьезный прогресс. Хёсслер регулярно слушал игру Иветт и как истинный бюрократ делал пометки в блокноте. Она едва осмеливалась смотреть на него, уверенная, что рядом кружит дьявол…
Вот так, под сенью газовых камер, в тошнотворном дыму крематориев давали и брали уроки музыки в Биркенау…
Мало какой город с первого взгляда вызывал у меня такое сильное отвращение. Варшава воняет, город, отстроенный после войны в стиле «сталинских 50-х», прославлявшем социализм в Восточной Европе, уродлив до невозможности. Прямые и слишком широкие проспекты, призванные служить запасными аэродромами в случае перерастания «холодной» войны с Западом в «горячую», унылые ветшающие бетонные здания и — в довершение кошмара — точная копия Московского университета. Люди бедны, это заметно с первого взгляда. Меня обсчитывает таксист, валютные спекулянты предлагают сомнительный
Покинув здание аэропорта, я почувствовал себя подавленным: дело было не только в унылости городского пейзажа: при слове «Польша» на лбу выступал пот, становилось трудно дышать. Я провел кошмарную ночь в номере гостиницы: судороги, одышка, загрудинные боли так сильно меня напугали, что уже рано утром я сел в поезд на Краков. У меня была назначена встреча с Хеленой. И с Биркенау…
Депрессия и страх улетучились как по волшебству, я с первого взгляда влюбился в древний город. Мы с переводчиком Марцином осмотрели Краков, он рассказывал мне истории о домах самых разных цветов и стилей — тут и итальянский, и средневековый славянский, и ренессансный, и барочный, — образующих удивительную гармонию. Марцин завел меня в самый прекрасный книжный магазин на свете, уютно устроившийся в огромном зале с колоннами. В Кракове дышалось легче, чем в Варшаве. Люди выглядели моложе, милее и красивее, чем в столице. Я чувствовал себя как дома.
Марцин был кровно заинтересован в моем проекте. Его отца, политического заключенного, в 1940 году отправили в Аушвиц, где он чудом выжил, а мать нацисты держали в Равенсбрюке, так что Марцину не понаслышке были знакомы семейные умолчания «во имя блага детей».
Хелену пришлось долго уговаривать — она не хотела меня принимать, наконец согласилась, а за два дня до моего вылета из Парижа отменила встречу, сославшись на тяжелую болезнь Зофьи. Потом снова передумала. Я все понимал — нельзя бесцеремонно вторгаться в жизнь человека и ворошить тяжкие воспоминания.
Мы пришли к ней домой во второй половине дня, и я сразу был очарован этой маленькой женщиной с очень светлыми глазами и серьезным лицом старой девочки. В ее квартире на окраине Кракова царила атмосфера предвоенной Польши (так мне показалось!). Обстановка была небогатая, зато порядок идеальный. Я увидел музыкальные инструменты, пюпитр, книги, фотографии, иконы…
Выслушав мою идею, Хелена надолго задумалась, как будто прислушивалась, откликнется ли на нее душа, а когда разговор наконец завязался, энергично кивала и часто повторяла «Ага!», если мысль казалась ей интересной. Я был покорен.
