Хелена вышла из санитарного барака только месяц спустя. Она осознавала, что это место перестало быть даже пародией на больницу, что здесь только умирают, и все время просила подруг забрать ее, однако, едва встав с койки, упала в обморок. Пришлось подчиниться приказу врача. Ее навещали после вечерней поверки, приносили еду, утешали.
Оркестр собирали не из святых, и, наряду с проявлениями дружбы и солидарности, случались конфликты. Людям свойственно ссориться, любить одних и раздражаться на других. А на этот защищенный, пусть и ненадежно, музыкальный анклав давил ужас Биркенау.
В лагере, этой Вавилонской башне XX века, существовал не один только непреодолимый языковой барьер: невидимая и всесильная демаркационная линия делила заключенных на две противостоящие друг другу группы. Еврейки составляли большинство одной, крепкие и сытые польки — другой, эти были полны самых невероятных, выходящих за грань разумного антисемитских суеверий.
Многие польки были старожилками лагеря: их депортировали как заложниц, или членов семей участников Сопротивления, или — намного реже — за то, что укрывали в своих домах евреев. (К слову сказать, ни одна из оркестранток-полек этого не делала… хотя среди них были и коммунистки, и женщины с либеральными взглядами. Антисемитизм — явление самовоспроизводящееся!)
У полек — особый статус. Их считают «арийками», и это апогей глупости, если учесть, что они — часть той самой «славянской расы», которую нацисты собираются обратить в рабство и навсегда подчинить «тысячелетнему рейху». Польки первыми прибыли в Аушвиц-1, потом в Биркенау.
Старожилки — старшая барака Зофья Чайковска и Стефания, по прозвищу
Польки составляют треть коллектива, эту группку сплачивает в том числе многовековой антисемитизм, бытующий в их стране. Он менее «научен», чем нацистский, но так же ядовит и заразен.
В спальном отсеке польки вместе с русскими и украинками владеют отдельным столом, за которым часто сидят, если нет репетиции. Эти женщины лишены чувства солидарности по отношению к другим узницам.
За месяцы, проведенные в лагере, все польки приобрели приличную и удобную одежду, которая хранится в комоде, в музыкальной комнате. Как-то раз Мария, одна из «вечных дневальных», решает навести порядок в ящиках и отнести лишние свитера в каптерку. Виолетта отдает одну из своих вещей подруге из кухонной команды, и через несколько дней та забегает в оркестровый блок, чтобы угостить «благодетельницу» картошкой. Мария узнает злосчастную одежку из комода и мгновенно решает, что заключенные совершили противоправное действие — произвели натуральный обмен на черном рынке. За это можно жестоко поплатиться, например попасть в штрафную команду, но Марии плевать на участь Виолетты — она хватает ее руку, чтобы отвести к нацистам.
Требуется вмешательство Элен, и она реагирует стремительно, заявив: «Это сделала я…» Анита, Фаня, другие узницы-еврейки поднимают шум, и Мария отступается. Ни одна полька не защитила товарку…
Виолетта и Элен и много лет спустя с горечью вспоминают гнусные, часто связанные с едой эпизоды
У евреек нет такой привилегии, и они часто видят, как польки отправляют лагерный обед в помойку, не подумав отдать еду другим узницам…
Иногда польки делают себе яичницу или жарят колбасу на самодельных сковородках, а ведь запахи еды могут быть худшей на свете пыткой.
Элен рассказывает, как злилась Фанни — «мерзавки могли бы вести себя поскромнее!» — а Эльза ее успокаивала.
Хелена, настроенная менее враждебно, оказалась в центре «музыкального» конфликта. Фаня наделена исключительной памятью и владеет искусством оркестровки музыкальных произведений, с некоторых пор она помогает Альме, если требуется усилить репертуар новыми пьесами.
Однажды они решают вернуться к
Исполнительницами должны стать Маленькая Элен, Большая Элен, Анита и Хелена, ей предложена вторая скрипка.
Работа идет своим ходом — до тех пор, пока Хелену не вынуждают отказаться от участия в квартете.
Польские оркестрантки выдвинули ей ультиматум через парламентеров: «Ты прервешь все контакты с еврейками или мы отправим тебя в карантин!»
