– Не могу я больше сиднем сидеть в этом городе. Я чувствую, что просто гнию изнутри. Мне нужно уехать.
– Вечно ты уезжаешь, Папуас.
Он замечает, что в глазах Консуэло заблестели слезы. Он гладит ее по головке.
– Мне так жаль, что не смог стать тебе хорошим мужем.
– Ты так говоришь, словно быть мужем – это профессия.
Оба улыбаются.
– Через три дня я отплываю.
– Постараюсь выучиться играть на арфе до твоего отъезда. Хочу проводить тебя концертом в исполнении арфы, который прогремит на весь Нью-Йорк! Мы пригласим всех! Тебе нужно было предупредить меня заранее! Мясной пирог с портвейном в «Фальконе» заказывают за неделю!
На его глазах Консуэло бежит к телефону – делать свои сумасбродные заказы. И ровно то, что частенько его так раздражало, сейчас наполняет душу нежностью.
Когда три дня спустя он поднимается на борт трансатлантического лайнера, ему кажется, что он как Маленький принц: оставляет позади свою планету, покидает свою розу. Жить рядом с ней и не ранить руки о ее шипы невозможно, однако он не может не чувствовать и какой-то внутренней тревоги оттого, что больше не будет о ней заботиться. И спрашивает себя: его чувство к Консуэло – это любовь? Все словари до единого терпят фиаско, когда ей нужно дать определение, которое не станет кучкой мертвых слов.
Со времени его последнего посещения Алжира прошли годы. И вот он снова сидит в скромном кафе, где американские офицеры курят кальян, и, прислушиваясь к их идиотскому смеху, делает вывод, что в трубке кальяна далеко не один табак. Глядит на кривую улочку, где продаются ковры, яркие специи в объемистых мешках, бабуши из козьей кожи, корзины и всякие безделушки. Треща как сорока, торговец пытается всучить кучке британских моряков циновки. Они торгуются, а он театрально вздымает руки и возлагает их себе на голову, на потеху матросам, которых ни в малейшей степени не интересуют циновки. Но они, что очень возможно, их таки купят – из чистого удовольствия сбить цену наполовину, не подозревая о ритуале торга, с самого начала точно просчитанного продавцом.
Он пьет кофе. Его мало, всего один глоток: напиток очень крепкий, ведь воды в здешних краях маловато. Можно его разбавить парой капель верблюжьего молока.
Крутит в пальцах чашку, над которой вьется парок, уплывая в жаркое небо города. И думает, что Консуэло пришла бы в ужас от того, насколько грязная скатерть лежит на его столике, от темного налета на стенках чашки, которую, скорей всего, после предыдущего клиента всего лишь протерли грязной тряпицей. И вот он помешивает кофе, пить который вообще-то ему вовсе не хочется.
В Нью-Йорке он мечтал вновь сражаться за Францию и просил направить его в воздушную разведку – летать на самолетах, которые щелкают фотоаппаратами, а не бомбы кидают. Но все выходит не так, как в его мечтах, хотя ему и удалось получить назначение в отряд аэрофотосъемки на севере Африки и даже успешно пройти обучение пилотированию на этих мудреных «Локхид P-38 Лайтнинг», пятерку которых американцы выделили их подразделению. Высокоскоростные самолеты с более чем двумя сотнями разных приборов и индикаторов, ларингофонами для внутренней связи, кислородными масками и с узкой, как гроб, кабиной пилота. Самолеты еще не доведены до нужной кондиции: в ходе тренировочного полета один из лучших пилотов эскадрильи разбился насмерть. Мысли о собственной гибели его не тревожат, но смерть других летчиков выбивает почву из-под ног.
Он улыбается, вспоминая о своем первом задании. Изматывающий шестичасовой перелет на высоте девяти тысяч метров над Средиземным морем, с отрицательной температурой за бортом, цель которого – пролететь над тщательно охраняемыми объектами на не оборудованном орудиями самолете. Он и глазом не моргнул, заметив салют, устроенный в его честь немецкими батареями, расположенными на Сицилии, Корсике и Сардинии, однако, когда снова увидел с воздуха французский берег, сердце в груди перевернулось. Ощутил счастье возвращения домой. Марсель с девяти тысяч метров – поселок рыбаков. Задание состояло в фотофиксации заводов и логистических центров противника, однако он отклонился от маршрута, чтобы пролететь над родными ему местами в окрестностях Лиона. Там, на невысоком холме, стоит в Сен-Морисе дом, где прошло его детство, навсегда ставшее убежищем. Летел он слишком высоко, но даже и так ему казалось, что может разглядеть за домом березовую аллею. Именно там, вечер за вечером, он изо всех сил крутил педали велосипеда, к которому, воспользовавшись помощью старшего двоюродного брата, проволокой прикрепил простыню. Думал, что если развить достаточную скорость, то самодельный парус сможет оторвать его от земли и он полетит. Аге – потерянный рай.
Один пролет, потом еще один: он качается, словно на качелях, над землей, где когда-то был счастлив. Ему и в голову не пришло, что американские офицеры, проявив фотоснимки автоматической фотокамеры, нахмурятся, получив, кроме изображений аэродромов и заводов, целую серию никому не нужных снимков безвестного небольшого замка.
