Мама, папа… неужели вы были в сговоре? Спросить их? А зачем? Теперь уже поздно. Они хотели как лучше, а тебе своей головой надо было думать. Почему же она раньше не замечала, что в этом блестящем браке ей холодно и одиноко? Не чувствовала. Ей же было хорошо! Тебе же было хорошо, Этери? Ты же только сейчас поняла, когда Айвен тебя поцеловал, как оно бывает, когда хорошо по-настоящему?
Этери утерла слезы и приняла снотворное. Надо поспать… завтра трудный день. Но ей не спалось. Нервы разыгрались, она беспрерывно прокручивала в голове то, что, оказывается, давно сидело в ней занозой, а она не замечала.
Отца Левана уже тогда не было в живых, когда они познакомились и поженились, а вот его мать… Его мать оказалась злой свекровью. Вечно она чем-то была недовольна, невестка никак не могла ей угодить. Что бы Этери ни делала, как бы ни сдувала пылинки с мужа, свекрови все было мало. Слава богу, свекровь жила в Кутаиси и возникала не слишком часто. Все-таки сам Леван, надо отдать ему должное, был не такой. Но теперь Этери подмечала ухватки и замашки его матери у старшего сына. Неужели это передается через поколение?
Она долго ворочалась с боку на бок и наконец забылась сном. А утром поняла причину своих слез, бессонницы и нервов. У нее раньше срока начались месячные. Такое уже бывало при переезде на новое место, при перегрузках. Она-то думала, у нее есть веские причины для слез, а оказывается, все дело в физиологии. Даже обидно.
Так хотелось полежать еще немного, подремать… В Англии, да и вообще на Западе, женщины в такие дни больничный берут, не объясняя причин… «Ты не в Чикаго, моя дорогая», – сказала себе Этери и встала.
В такие дни ее всегда тянуло на шоколад. Тоже физиология. Она сполоснулась под душем и вместо обычного кофе приготовила себе горячего шоколада. Обревизовала запасы и убедилась, что шоколада у нее мало. Надо будет подкупить после аукциона. А пока Этери сунула в сумку найденную в шкафу плитку швейцарского шоколада и отправилась на торги.
Она исполнила все, что запланировала. Купила рисунки Чехонина, картину Бориса Григорьева и великолепное, радостное полотно Олега Целкова. За Целкова пришлось поторговаться, но Этери вышла из этой битвы победительницей, купив картину за двести тридцать восемь тысяч фунтов.
Переговорив с Верой Нелюбиной, подтвердившей перечисление денег, и с распорядителями аукциона, Этери проверила страховку, адрес… Распорядитель спросил, можно ли упаковать и отослать вместе с остальными полотнами снятую с торгов и купленную на ее имя картину Редько. Этери сказала, что можно, даже желательно, и, с чувством исполненного долга, послала Айвену эсэмэску: «Free at last»[51].
Он тут же перезвонил.
– Ты так не шути!
– Да я и чувствую себя примерно так же.
– Не хочешь меня видеть? – В его голосе звучало искреннее огорчение. – Я понимаю, ты устала…
– Нет, я хочу тебя видеть, только дай мне немного отдохнуть. И я хочу шоколада. Много-много шоколада.
– Это можно. – Теперь стало слышно, как он улыбается. – Я знаю одно кафе… Позвони мне, когда отдохнешь. Я за тобой заеду, идет?
– Идет.
Этери вернулась домой и немного поспала. Днем она уснула легко, не то что ночью. Есть совсем не хотелось, хотелось только шоколаду. Она позвонила сыновьям, пообщалась по короткой программе и перезвонила Айвену.
– Я готова.
Он приехал, окинул ее взглядом. Опять новый наряд и опять элегантный: черная юбка-брюки с широченными штанинами и белая блуза. На груди, скрепляя внахлест глубокий вырез блузы, сверкала брошь из четырех огромных бриллиантов, расположенных асимметричным крестом. Приглядевшись, Айвен узнал Южный Крест.
– Ты ослепительна, – констатировал Айвен. – Потрясающая брошка. Никогда ничего подобного не видел.
– Старинная, от бабушки досталась. Идем уже.
– Хорошо, едем в «Годиву». Это царство бельгийского шоколада. Запах чувствуется за два квартала. Но ты уверена, что не хочешь сперва поесть?
– Уверена. Только шоколад.
– Желание леди – закон.
В кафе «Годива» шоколад ели, пили, им дышали, он извергался фонтанами, его плавили, по нему разве что не ходили.
Этери выпила чашку горячего шоколаду, съела мороженое с шоколадным соусом, потом еще нечто неотразимо шоколадное. Ее уже слегка поташнивало, но на вопрос Айвена она ответила, что чувствует себя отлично.
Пока Этери поглощала шоколад в разных видах, Айвен пошептался с метрдотелем, и ей преподнесли огромную золотую коробку конфет «Годива».
– Куда пойдем? – спросил Айвен. – Хочешь ко мне? Покажу тебе свою квартиру.
– Давай, – согласилась Этери. Ей хотелось глотнуть свежего воздуха.
На желтой машинке с гильотинными дверцами, которую Этери про себя окрестила «чайкой-канарейкой», он отвез ее на Мэрилебон-хай-стрит.
– Вот здесь я живу.
Айвен поставил машину в конюшенном ряду, подсоединил ее к промышленного вида розетке и повел Этери к дому тридцать четыре.
– В девятнадцатом веке здесь был мюзик-холл. Два фонаря стояли по бокам от входа, но когда меня еще на свете не было, какой-то пьяный за рулем сшиб правый фонарь.
– И теперь, – подхватила Этери, – остался только один. Как горец.
