Его мелодия лилась по площади. Люди начали оглядываться в поисках музыканта и подходить, чтобы послушать его. Птицы слетались на ближайшие крыши, даже статуи, казалось, оборачивались в его сторону. Леинра уже не пела, а стенала; и в её стоне каждый слышал свою боль.
Когда Мирт закончил, то обнаружил вокруг толпу слушателей. Некоторые женщины вытирали слёзы.
Тридан воодушевился и снова прикоснулся к леинре губами, чтобы сыграть что-нибудь ещё, как на площадь явился отряд стражей.
— Разойдись, разойдись! — голосил глашатай, пока кшатри разгоняли толпу. — Сборища людей запрещены!
— Хватит! — вскричал Мирт, поднимаясь на ноги. Его голос дрогнул от волнения, тряслись и руки, но он продолжил — Они просто пришли послушать музыку!
— Закон есть закон, — ответил глашатай. — Расходитесь.
«Что бы сделал отец, что бы сделал отец?» — крутилось в голове у Мирта, и он вскричал:
— Да кто вам дал право? Тьма? Вы сами себе его сочинили, и придумали, что у людей его нет, чтобы было кому выносить помои! Вы живёте как звери!
С каждым словом ему легчало. Он не осознавал даже, что злится на самом деле не столько на кшатри, прервавших его концерт, сколько на Нефрону, на то, что она предпочла ему Фарлайта по своей дамской дурости, на то, что придётся тащиться в Саотими за чужим ему пацаном, на то, что кто-то использовал его как шпиона — и Мирт сам до сих пор не понял, кто…
Ближайшие к нему люди всё ещё находились под чарами его мелодии.
— Да! Правильно! Хватит! Надоело!
Мирт не думал, что дело зайдёт дальше болтовни, но люди принялись забрасывать кшатри камнями. Тем, закованным в железо, всё было нипочём. Началась бойня. Мирт даже не успевал уследить за кшатри, они двигались быстрее, чем лопасти мясорубки, которую тридан много лет назад видел на школьной кухне; и так же, как те лопасти, они оставляли после себя перемолотое мясо. Мирт упал на колени и закрыл голову руками. Он клял себя за трусость: «Давай, встань, бейся за людей, как отец бился за кшатри…»
Но он не мог заставить себя подняться, и только пригнулся ещё ниже, как одинокая травинка, прибитая ветром на лаитормской равнине.
— Я не могу, я не могу, — бормотал он, когда кто-то рывком поставил его на ноги.
Потолок в тюремной камере так был жирно раскрашен золотым фосфорентом, отчего всё в комнате стало ярко-жёлтым. Этого света, кажется, хватило бы на сотню смортских сфер, вроде той, которой они собирались осветить весь мир.
Мирт всё время держал глаза закрытыми, но и это не спасало его. Он был привязан к каменной доске, его голову зафиксировали в специальном углублении так, что она постоянно была повёрнута вверх, к потолку, чтобы он не мог отвернуться. Даже сквозь сомкнутые веки он видел этот чёртов свет, а если раскрывал их, то мгновенно слеп. Узник не был уверен, что такая пытка была разрешена законом. Куда уж там лампочке, о которой он писал анонимку Ольмери. Когда это было? Кажется, в прошлой жизни.
Его не кормили, не поили. Мирт смиренно ждал своей участи и думал: как же глупо всё происходящее. Наговорил глупостей, будучи на взводе — сочли подстрекателем. Кто ж знал, что люди так отреагируют на его слова. Кто он для них? Они его даже не знали, и речь, которую он произнёс, была коротка и убога… но её хватило, чтобы начать бунт. Тьма, почему всё так повернулось…
— Отрицая порядок, данный нам Тьмой, ты признаёшь себя поборником Света, — произнёс женский голос. — Тебе нравится Свет?
— Нет, — проговорил Мирт. Пересохший язык еле ворочался у него во рту.
— Открой глаза, если тебе нравится Свет, смотри на него, наслаждайся им!
— Мне не нравится Свет…
— Громче!
— Я не за Свет!
— Повторяй за мной: «Я принадлежу Тьме! Я признаю её порядок идеальным и единственно верным!»
Мирт повторил.
— «Тьма моя мать, Тьма моя любовь, Тьма моя семья! Я более не преступлю её закона!» — продолжал диктовать голос.
Когда Мирт зачитал ещё сотню речёвок, чьи-то руки отвязали его от каменной плиты и толкнул вперёд. Мирт слабо прощупал сознание своего конвоира — кшатри, старше его — и тут же получил тычок в спину.
— Рискнёшь ещё — надену обручи.
Она отвела тридана куда-то — тот сам не знал, где очутился, потому что до сих пор ничего не видел, кроме жёлтых пятен.
— Раздевайся, — бросила ему тюремщица и куда-то ушла.
Мирт покорно стянул с себя рубаху и портки, протянул руки, чтобы нащупать опору — ноги еле держали его, затёкшие в камере. На него хлынула ледяная вода. Мирт сначала съёжился, но потом открыл рот и стал жадно глотать жидкость, которой его мыли. На вкус та была отвратно резкой и острой. Вода начала обжигать ему горло и желудок, но Мирт не мог остановиться, и всё пил и пил, пока не послышался скрип вентиля, и вода не прекратила литься.
— Ты всё ещё воняешь, — послышался голос тюремщицы. — Но тратить воду я на тебя больше не буду, не надейся.
Она опять начала толкать его в нужном направлении, не дав одеться, и вскоре опять приковала Мирта к его каменному ложу.
— Открой рот.
