Та не приходила в себя. За окном опять зашумели вороны-падальщицы: кар, кар, действуя Мирту на и так расшатанные нервы. Тридан закрыл лицо руками и зашагал по комнате туда-сюда. Эту панику остановила только стена, внезапно оказавшаяся на его пути.
Мирт вернулся к окровавленному телу и решительно засунул эмбрион внутрь, пришпилив пуповину к стенке внутренностей слюной. Она не приклеилась, но Мирт этого не видел. Он уже начал шарить по столу в поисках иглы с ниткой, когда увидел ещё одно тело.
— О нет!
Сослепу он перепутал тела, и вернул эмбрион в матку Хеды. Пришлось снова его вытаскивать.
— За что? Почему я?!
На этот раз он решил прикрепить пуповину не слюной, а насыщенной энергией кровью. Через четверть часа Мирт, обессиленный от нервного напряжения, упал между двумя женщинами — мёртвой и обморочной. Нефрона уже была зашита, и тридан догадывался, что стежки его далеки от совершенства. Он не только никогда не резал мяса, но и не шил. Хорошо, что волшебница заранее вдела нитку в иглу.
— Она убьёт меня, когда очнётся, — прошептал Мирт. — Ну или помрёт сама. В общем, трупов сегодня будет два.
Он обнял холодную, мокрую Нефрону, которая еле дышала, и уткнулся носом ей в плечо, как незадолго до этого в свою любимую подушку. Мирт мог мечтать сейчас только о том, чтобы раствориться во Тьме и всё забыть.
— О Фарлайт, где бы ты ни был… Пусть у тебя всё получится.
Фарлайт только что побывал на рудниках, где как кара небесная свалился на рабов, выбрал парня посочнее, унёс его на вершину скалы и испил крови. Когда жертва потеряла сознание, у него хватило милосердия, чтобы не опустошить раба, но всё же его было недостаточно, чтобы не оставить шахтёра на скале безо всякой возможности спуститься. Бывший маг успел отметить достоинства нового тела: даже причиняющие боль крылья приносили больше пользы, чем неудобства. Когда он спустился и забрал ещё одного раба, а через полдня ещё двоих, надсмотрщики (из расы каграев, не особо возвысившейся среди демонов) не только не возмутились, но смотрели вслед ему с уважением. Он будто оказался в личном раю; но легче от того не становилось.
Его преследовала та фраза Ирмитзинэ, сказанная ею непонятно с какой целью: «учись контролировать себя…» Фарлайт же чувствовал, что контролировать себя не способен, и потому презирал себя. Он вспоминал, как давным-давно ходил по улицам Ингвилии вместе с остальными «Защитниками чистой Тьмы» и разбрасывал листовки. Что-то насчёт того, что во Тьме многовато страдания, и что в этом страдании виноваты судьи. Теперь он сам учинял страдание направо и налево; и самое поганое было в том, что он даже не получал от этого удовольствия. Раньше энергия подхватывала его и уносила, одаряя видениями, срывая покров лжи с древних тайн; теперь же она стала ещё одной потребностью, как еда и воздух. И Тьма… Почему она молчит?!
Фарлайт подумывал, что во всём виноват проклятый шкаф Гардакара. Он лишил его способности «улетать» от энергии. Гардакар сделал его фраоком, одним из столь уважаемых демонов, что ему теперь, кажется, позволено всё, что только можно вообразить; отчего ж тогда так гадко… Фарлайт вдруг понял, что в его жизни был только один момент счастья: когда Тьма заговорила с ним и приказала уничтожить «столпы бытия». Он был тогда в замешательстве, и не успел толком поговорить с Тьмой, а ведь ему так много хотелось у неё спросить. И что он спрашивал, когда Тьма выходила на контакт? «Что она сделает с Ирмитзинэ, если та умрёт» — да как ему вообще пришло в голову тратить драгоценные секунды на такую глупость… Потом: «Я всё правильно делаю?», неуверенные слова, рождённые в его ничтожном мозгу. И всё, молчание. Неужели Тьма сочла, что он её недостоин? Да, в третий разговор с нею Фарлайт сам признал это. Разве нет? «Я слаб, я нечист». Вот доказательство: он не может противиться даже тяге к крови-энергии, о какой силе воли теперь можно говорить, какие надежды на себя возлагать?
Или Тьма ждала, что он до последнего будет сопротивляться порочному желанию судьи Гардакара изменить его плоть? Но Фарлайт позволил сделать это с собой; теперь он — один из проклятых…
Новоявленный демон вдруг обнаружил себя лежащим на шероховатой крыше одного из цваргхадских домов. Он не помнил, как сюда прилетел, должно быть, сделал это, будучи погружённым в свои мысли.
Рядом с ним, на расстоянии пяти шагов, плавно опустился другой фраок, одетый в длинные чёрные одежды. В руках у него была свёрнутая ткань, точно такая же, как та, что послужила материалом его балахону. Фарлайт испытал лёгкий укол зависти. Тот был так грациозен, так свободно и гордо держался — его уж точно не одолевали самоуничижительные мысли.
— Позволь представиться, новый брат. Моё имя Каинах, — сказал он.
— А меня зо… — начал Фарлайт, но Каинах тут же перебил его.
— Теперь твоё прошлое имя лишь пустое сотрясание воздуха. Ты более не принадлежишь старому Роду. Ты рождён в новом теле, и теперь тебе нужно дать новое имя, имя на твоём новом языке.
— Я не знаю языка демонов.
— Ты выучишь… Пусть тебя зовут Нергаль — на удачу.
