Фарлайт отметил, что пока они говорили, на лице его нового знакомого не отражалось ни тени эмоции, будто к лицу его была плотно приклеена маска. Этим демон напомнил ему Ирмитзинэ в комнате с парящей каплей.
— И ещё тебе понадобится выучить несколько новых правил. За этим судья и послал меня.
— Мы же демоны, какие могут быть правила? — спросил Фарлайт.
— Верно, элита сама устанавливает правила. Но я всё же настоятельно тебе рекомендую прекратить красть людей прямо с улиц и жрать их почти у всех на виду. Раз в неделю ты будешь получать свежего человека в обители приговорённых. Если сможешь утихомирить свой инстинкт, то сможешь вообще перестать охотиться.
— Раз в неделю? Я же умру…
— Никто из нас ещё не умер.
— Так вы все кровососы?
— Что за мерзкое слово.
— И все восьмого ранга?
— Мы не приемлем рангов.
— Теперь я понял, почему… Чтобы никто не видел ваш! О Тьма, и сколько вас?
— Ты двенадцатый.
— У Гардакара под рукой дюжина восьмиранговых… Он же мог давно стереть плоть всех врагов с лица Тьмы!
— Полагаю, мы бы смогли это сделать, будь у нас надобность.
В голосе Каинаха не было ни тени самодовольства. Он будто сообщил сухой факт.
— Тьма!
— Хватит поминать её всуе.
— И вы не попытались свергнуть Гардакара?
— Такой надобности у нас тоже нет.
Каинах будто вспомнил что-то и бросил Фарлайту тряпки, которые держал в руках. Тот развернул их — это оказались одежды, как у Каинаха.
— Даже если бы мы и попытались, Гардакар так давно пьёт энергию, что сам стал синонимом Тьмы. Он и Тьма — практически одно и то же. У нас не хватило бы сил, даже если бы мы и захотели.
«Тьма, это правда?!»
Но та молчала.
— Ты пытался послать кому-то телепатию, — заметил Каинах.
— Тебе показалось…
— Я величайший менталист в плотной Тьме, обмануть меня невозможно. И не советую тебе общаться со старыми знакомыми — для твоего же блага. По легенде ты мёртв, казнён в доме судьи. Твои друзья могут проболтаться сами или быть отданы под допрос. Тогда ты рискуешь. Ну же, одевайся.
Фарлайт облачился в новый наряд, размышляя.
«Почему же Гардакар не сделал себе целую армию, а ограничился двенадцатью — за такое-то время? Он всё-таки боится, что не сможет удержать толпу под контролем, а тут у него, видимо, есть рычажок воздействия на каждого из двенадцати. Какой же рычажок у него по отношению ко мне? Не высовываться, чтоб опять не загребли под суд? Как-то слабо. А ведь они смогли бы завалить его толпой. Вытащить на свет и мешать пробиться назад, во Тьму. И Гардакар бы просто-напросто сгорел. Чем-то он удерживает их… угрозами? Дарами?»
Он вдруг понял, что Каинах прекрасно слышит все его мысли. Тот ничем не выдал себя: его лицо всё так же было самой непроницаемой маской в мире; Фарлайт испытал нечто вроде небольшого озарения и тут же принялся думать об облачных вихрях над городом.
— Если хищников становится слишком много, численность жертв начинает быстро сокращаться. Быстрее, чем пополняется. Тогда хищники рискуют вымереть сами, — вдруг сказал Каинах. Он развернулся и прыгнул с края крыши, тут же увлечённый потоком ветра. Его крылья распахнулись как два больших саотимских зонтика.
Фарлайт последовал его примеру. Уже через несколько минут он парил над пустой, дымящейся равниной; в душе же ему казалось, что он ползёт по земле, как последняя тварь. Скребущее чувство никуда не ушло даже после разговора с себе подобным; зато вдруг захотелось поболтать с Нефроной — или даже с Миртом, главным образом потому, что ему нельзя было с ними больше связываться. Наверное, они уже вовсю крутят романчик, подумал Фарлайт, и опять испытал лёгкую зависть. Могут же некоторые так жить — без груза, просто радуясь новому дню… Мирт сейчас точно не теряет времени на дилеммы и прочие моральные переживания, играет свою музыку, или слушает песни своих собратьев, танцует, веселится…
Демон поднялся так высоко, что земля скрылась из виду в тумане. Теперь туман окружал его: Фарлайт был внутри облака, и его глаза не улавливали ни единого отблеска света. Он представил, что наконец слился с Тьмой, и ему стало легко и покойно. Фарлайт решил, что останется в этом облаке до конца Тьмы. Может, ему и удалось бы воплотить эту идею, но вскоре крылья начали коченеть, и Фарлайт спустился вниз, к распорядку без распорядка.
В тот день, между столицей демонов и небом, он впервые почувствовал приятное сродство со своим телом. Раньше он постоянно подчёркивал, сам для себя, что дух и тело — две разные вещи, что тело — это тюрьма; но теперь, когда оно стало таким лёгким, сильным, крылатым, неприязнь к нему начала улетучиваться. Фарлайта посетила крамольная мысль: а что, если раньше его тошнило от всей мировой плоти только потому, что его собственная плоть была жирной и неуклюжей, а он проецировал свои ощущения на весь окружающий мир?
…Ах, такого просто не может быть.
