Хотя уже было около полудня и солнце палило, я сразу же отправилась в поле, горя желанием поскорее увидеть, как продвинулись без меня дела. Когда я оказалась на месте, меня охватил восторг! Негры уже пахали хлопковое поле! Издалека я увидела упряжку быков, тянувших плуг. Вспаханная земля лежала огромной черной заплатой на фоне зелени. Я смотрела на протянувшиеся по полю борозды; я чувствовала запах сырой плодородной земли, повернувшей свое черное лицо к небу, и я догадалась, как, должно быть, пришлось Шему неустанно подгонять работников, чтобы успеть все подготовить к пахоте. "Безусловно, – сказала я себе, – на него можно положиться – и тут мне лучше не вмешиваться"; так что, постояв там немного, я повернула обратно к дому.
В доме же такого усердия не наблюдалось. Маум Люси, как сразу стало ясно, запустила кухню до прежнего безобразия, и я некоторое время провела там, выговаривая ей за неряшество и небрежность, пока она начинала заново приводить свое хозяйство в порядок. Проходя по комнатам первого этажа, я отметила, что повсюду были недоделки, и Марго наблюдала за мной тоже настороженно, заметив в моих манерах что-то новое. Я принимала на себя полное управление всеми делами, что было просто необходимо, Я понимала, сколько дополнительных хлопот теперь свалится на мои плечи, так как теперь и одна деталь не должна оставаться вне моего внимания, но меня не мучили опасения. Наоборот, новая ответственность только придавала мне сил, как и мысль о том, что, хотя многое требуется сделать, теперь на все это есть достаточно средств. Я уже твердо верила в успех – уже видела, как Семь Очагов обретают былое величие, видела эти обильные урожаи, прекрасных лошадей в конюшнях, множество кур, свиней и коров на скотном дворе, огромные мешки хлопка, отправляющиеся на пароходах в Саванну, груженные рисом лодки, плывущие вниз по реке.
И думая об этом, я не переставала помнить о том, что в этих планах, рожденных моими усилиями, фигура моего мужа никак не проявлялась; подсознательно я уже выбросила его из своей жизни.
Мои планы на будущее и поддерживали меня все последующие дни, они придавали работе радость, заполняя часы и отгоняя прочь тоскливую монотонность. Теперь я не сидела сложа руки ни секунды. Казалось, энергия била из меня ключом, причем неистощимым. Дни складывались в недели, и февральские холода уступили дорогу мягкому мартовскому солнцу, а я не знала покоя – да и как можно было? Ведь теперь, когда хлопковое поле было вспахано и засеяно, негры занялись рисовыми топями, наполняли каналы, возводили дамбы, сооружали шлюзы для регулировки уровня воды.
Часто, наблюдая за работой, я поражалась, с какой легкостью успевает Шем уследить за всем разом. С каждым днем мое уважение к нему росло. Я видела, что это был умный и способный человек, и только происхождение и цвет кожи обрекли его на черную работу. Он обращался с другими неграми, многие из которых были старше его, с отеческой мудростью. Даже Джон Итон, самый беспокойный из всех, слушался Шема, как норовистый жеребец слушается опытной руки.
Их так часто одолевали болезни, что в конце концов скорее от отчаяния, чем из сострадания, я устроила в одной из пустующих хижин лазарет, куда, если они серьезно заболевали, их помещали. Это доставило мне еще забот, поскольку каждый работник был нужен на полях, и мне пришлось осваивать много незнакомых дел.
Работая в больничной хижине, я приходила проведать малышей, которые, пока родители усиленно трудились в поле, оставались под присмотром Тиб, девочки с печальными глазами лет двенадцати или тринадцати, чьи костлявые плечики казались такими хрупкими, что едва выдерживали вес малышей, с которыми ей приходилось возиться. Иногда, проходя мимо нее, когда она одиноко сидела на поляне с проворным малышом на руках, я останавливалась поболтать с ней, но, кроме "да, мэм" или "нет, мэм", она ничего не отвечала; и я проходила мимо, унося в памяти безнадежность ее сморщенного личика и грустных глаз.
Но я не забывала о ней, и однажды вечером, когда Шем пришел ко мне с докладом о выполненной за день работе, я заговорила с ним об этом ребенке. Теперь он должен был по очереди оставлять с детьми женщин (сказала я ему), а Тиб освободить от этой обязанности. Я собиралась использовать ее для легкой работы в доме. Тиб научили чистить серебро и накрывать на стол, и я велела Марго сшить ей несколько простых темных платьев. Потом уже у меня возникла идея обучать ее в классной после занятий с Рупертом; и вслед за тем я вспомнила о детишках Таун и об обязанности, возложенной на меня завещанием Лорели. Они тоже должны учиться. Поэтому однажды утром, возвращаясь с полей, я остановилась у домика для надсмотрщика поговорить об этом с Таун.
Я застала ее еще лежащей на постели, хотя было уже девять часов, – на постели, той самой, где лежал Руа, когда Сент перевязывал его рану. Когда я возникла в дверях, она села на кровати, потягиваясь и зевая.
– Да, мэм, – спросила она мягко, – вы хочите меня?