Бойцы тут же дружно открыли огонь из карабинов. Застрочил короткими очередями автомат Шевчука, а через несколько секунд к нему присоединился и пулемёт Мухина.
Семён прицелился в одного из бандитов и выстрелил, но промазал из-за поспешности. Перезарядив карабин отточенным движением, он вновь прицелился и, задержав дыхание, как учили, нажал на курок. На этот раз басмач запрокинулся в седле назад. Попал!..
Банда, внезапно напоровшись на засаду, закружилась на месте и стала огрызаться беспорядочной пальбой. В рядах басмачей воцарилась сумятица, послышались испуганные крики на киргизском языке. Затем бандиты, оправившись от потрясения, стали спешиваться и занимать оборону. Ответный огонь постепенно усилился.
Семён наполовину оглох от своих и чужих выстрелов. А вокруг засвистели и зацокали по камням, высекая из них крошку, пули, и от этих звуков где-то внутри вдруг родился и начал стремительно расти страх, заставляя инстинктивно всем телом прижиматься к земле. В голове зароились предательски-трусливые мыслишки:
«Если просто лежать ничком и не стрелять, то не попадут. Главное — не высовываться из-за камней и не привлекать к себе внимание…»
Но Семён прекрасно осознавал, что если он сейчас так поступит, поддастся этому животному инстинкту самосохранения, то потом никогда не простит себе своей трусости.
«Нет, я не трус! Я способен преодолеть страх, потому что от этого зависят жизни товарищей. Струсить — значит, предать их! Ведь они тоже сейчас ведут бой и преодолевают свой страх, не боясь смерти. Да и грош цена тогда всем словам о любви к Родине и о том, что советский человек способен отдать жизнь за идеалы социализма. А ведь я не раз такое говорил и сам верил в свои слова. Вот и пришёл тот важный момент, когда слова надо подкрепить делом! А значит, нельзя бояться! У меня просто нет такого права…»
И Семён заставлял себя поднимать над камнями голову, целиться и стрелять во врагов, стараясь быть поточнее. А через какое-то время он почувствовал, что страх отступает, разжимает свои душные, тяжёлые объятия.
Басмачи, видимо, поняли, что их больше. Несколько из них отогнали лошадей за один из ближних холмов, а остальные перебежками стали приближаться к засаде. Бой сделался более ожесточённым.
Рядом вскрикнул и выронил карабин Скворцов. Семён подполз к скорчившемуся на земле товарищу и осторожно перевернул его на спину.
— Лёша, что с тобой?
Скворцов ничего не ответил, а только громко застонал, хватаясь руками за землю, словно пытался удержать на ней свою душу. Его глаза были закрыты. На телогрейке, прямо в середине груди, едва виднелась маленькая дырочка.
Расстегнув на Алексее куртку, Семён с ужасом увидел растекающееся по гимнастёрке кровавое пятно. Судя по всему, пуля угодила куда-то в область сердца.
— Погоди, я сейчас.
Он вернулся к своему вещмешку и, одним рывком развязав его, отыскал внутри бинт. Через несколько секунд Семён опять был возле Скворцова и принялся разрезать на нём гимнастёрку «финкой»[20], которую всегда брал с собой на выезды. Этот нож был удобен в использовании и годился для самых разных целей, в том числе и для ближнего боя.
Алексей что-то неразборчиво пробормотал, потом затих и, открыв глаза, посмотрел на Семёна.
— Сёма, как же это?.. — едва слышно произнёс он. — Учителем ведь… хотел… Обидно…
— Ничего, сейчас я тебя перевяжу. — Трясущимися руками Семён пытался стащить со Скворцова залитую кровью гимнастёрку. — Всё будет нормально. Ты только держись.
Алексей слабо вскрикнул и заёрзал по земле, мешая перевязывать его.
— Мама, больно, — прошептал он, глядя в небо затуманенным взглядом.
Дальше его речь сделалась несвязной, потом он издал протяжный стон и, выгнув спину, словно хотел набрать в грудь побольше воздуха, замер с приоткрытым ртом. Его глаза были устремлены в какую-то точку на небе, как будто Алексей увидел там что-то очень важное для себя.
— Лёша, ты чего это? — Семён испуганно затряс Скворцова за плечи. — А? Ты чего? Я же перевяжу.
И тут его пронзила страшная догадка, что Алексею уже не нужны никакие бинты, потому что он умер, и его никогда больше не будет на этой земле. Никогда-никогда!..
Семён отпустил товарища, потом вспомнил, что мёртвому нужно закрыть глаза, и дрожащей рукой опустил Скворцову веки. Только после этого он немного вернулся к реальности и залёг за камни, оценивая обстановку.
Бой разгорался. Басмачи яростно палили в пограничников, обрушивали на них шквал огня. Судя по всему, они приняли решение одержать победу любой ценой. Пока ещё силы уравнивались пулемётом Мухина и автоматом Шевчука, но Семён прекрасно понимал, что так не может продолжаться бесконечно. Рано или поздно патроны у ДП и ППД закончатся, и тогда басмачи получат значительное преимущество. О том, что будет дальше, думать не хотелось.
— Наши! — раздался вдруг чей-то радостный крик.
Семён взглянул влево и увидел несущийся по долине конный отряд. Сомнений не было — это спешил на помощь к своим политрук.
— Ну всё, ублюдки, хана вам! — закричал он, делая выстрел за выстрелом.
