1 апреля 1851 года на Пасху Толстой уехал в Ясную Поляну, чтобы отметить светлый праздник в кругу родных. Вновь в Москву он приехал лишь через месяц, 29 апреля, вместе с братом Николаем, содержательно проведя здесь несколько дней. 1 мая Толстой успел побывать на гулянье в Сокольниках, где насладился обществом цыганского табора. Зашли братья и в дагерротипию Мазера, где снялись вдвоем. Если свой прежний период жизни в Москве 1848–1849 годов он оценивает негативно, то, описывая эти месяцы, Толстой разрешил себе повысить самооценку: «Последнее время, проведенное мною в Москве, интересно тем направлением и презрением к обществу и беспрестанной борьбой внутренней». Запись эта сделана уже после отъезда из Москвы, произошедшего 2 мая, по пути на Кавказ.
Не потому ли об этом переулке Толстой вспомнил в эпилоге романа «Война и мир», когда Николай Ростов, «…несмотря на нежелание оставаться в Москве в кругу людей, знавших его прежде, несмотря на свое отвращение к статской службе… взял в Москве место по статской части и, сняв любимый им мундир, поселился с матерью и Соней на маленькой квартире на Сивцевом Вражке». Встречается переулок в романе «Война и мир» и в сцене приезда Пьера Безухова в Москву: «В Москве, как только он въехал в свой огромный дом с засохшими и засыхающими княжнами, с громадной дворней, как только он увидал – проехав по городу – эту Иверскую часовню с бесчисленными огнями свеч перед золотыми ризами, увидал эту площадь Кремлевскую с незаезженным снегом, этих извозчиков, эти лачужки Сивцева Вражка, увидал стариков московских, ничего не желающих и никуда не спеша, доживающих свой век, увидал старушек, московских барынь, московские балы и московский Английский клуб – он почувствовал себя дома, в тихом пристанище. Ему стало в Москве покойно, тепло, привычно и грязно, как в старом халате».
Когда-то этот дом «числился» за улицей Большая Молчановка, ныне же его прибрал к рукам Новый Арбат. Вот как бывает в жизни: построено здание одним человеком (на его же деньги), спроектировано другим, а известность оно получило благодаря третьему. Впрочем, и четвертому, и пятому, и сотням появившихся здесь на свет москвичей. Родильный дом Грауэрмана можно назвать персональным роддомом всех жителей близлежащих улиц и переулков.
Напрасно пишут, что это был элитный роддом для партноменклатуры, это не так. Другое дело, что «у Грауэрмана», наравне с простыми советскими трудящимися, рожали в том числе жены и дочери членов Политбюро, например супруга народного комиссара внешней и внутренней торговли СССР Анастаса Микояна.
Можно сказать, что и само здание родильного дома сохранилось благодаря его заступничеству.
В своих мемуарах Микоян рассказывает, как 1 сентября 1927 года его жена Ашхен родила четвертого сына Вано, которого вскоре все стали называть просто Ваней: «Уже 2 сентября я передал Ашхен в роддом им. Грауэрмана – возле ресторана „Прага“ на Арбатской площади записку, а потом вторую:
„Милая Ашхенушка! Утром позвонили мне, сказали, что меня пропустят к тебе от 3 до 7 часов. Пришел с заседания, говорят, что только записку можно передавать. Оказывается, семь дней не дадут совершенно повидаться. Чертовские правила! Ты молодчина, милая. Пришел я домой ночью в
«Дорогая Ашхенушка! Пришли записочку, пожалуйста. Посылаю бумагу и карандаш. Когда нужно будет, можешь поручить позвонить мне или Ефимову – пошлем за получением записок. Я не знаю, как обстоит дело с твоим питанием. Как кормят? Что надо тебе отсылать? Завтра я кое-что пришлю, но лучше ты сама напиши. Вчера поздно ночью с тремя товарищами из Комиссариата был в Зубалове. Ночевали и утром уехали. Дети здоровы и очень хорошо себя чувствуют… Крепко целую –
«Арташ» – так подписывался в письмах к жене Анастас Микоян, а в роддоме Грауэрмана появились также на свет сын Сталина Василий и воспитывавшийся в семье «отца народов» Артем Сергеев. Что касается Анастаса Микояна, они с женой очень хотели девочку: «И вот, когда в 1929 г. Ашхен вновь ожидала ребенка, мы оба надеялись, что на этот раз наконец будет девочка. Но опять 5 июня 1929 г. родился мальчик, которого мы назвали Серго – в честь Орджоникидзе. Серго Орджоникидзе очень любил моих детей и уделял им внимание. Может быть, это обостренное чувство возникло из того, что у них с Зиной не было детей, они удочерили девочку, назвав ее Этери. Борис Пильняк, известнейший тогда писатель, подарил мне свой новый роман в трех книгах с надписью: „Дорогой Анастас Иванович, ура – за двенадцать сыновей!“» Пильняка, правда, в конце 1930-х годов расстреляли, но не за это.