Убедившись, что это правда, отвели в полутемную предродилку, на продавленную кровать, застланную пятнистосерым бельем, похоже, никогда не стиравшимся. Сестра предложила для обезболивания понюхать закись азота. Я отказалась, боль все-таки показатель. Дальше никто не подходил. Сестры в несвежих халатах сновали, не обращая внимания на узкотазых стонущих мучениц. Мне на просьбу положить на стол заметили мимоходом: „Подождешь, не кричала еще“. А я вообще не кричу, только кручу головой. Соседка советует:
– Голову открутишь. Легче покричать.
Но я уже родила, слишком быстро, боялась, что ребенок упадет, села посмотреть. Девочка лежала скорчившись, спинкой вверх, как зайчишка, на грязном белье. Не выдержав, я возмущенно заорала, призывая врача. Подошла сестра-стахановка, говорит, все в порядке. Унесла ребенка, меня положили на стол, потом перевели в палату на 2-й этаж. Наверху в палате оказалось на удивление светло и чисто. Белоснежное белье, телефон на тумбочке. Уронила полотенце – несут новое. Есть чем полюбоваться, если придет комиссия. Показуха. Девочку выписали сильно похудевшую, в красной сыпи. Другая роженица при выписке получила ребенка с опрелостями и прилипшими остатками плаценты. Потом начался сепсис, еле спасли».
Да, показухи всегда у нас хватало. Это понятие вневременное и не зависящее от социального строя, взять хотя бы потемкинские деревни. Не исключено, что показуха была вызвана тем обстоятельством, что по старому Арбату ездил Сталин. Вдруг вождь захочет остановиться и посмотреть, в каких условиях рожают советские женщины: всем ли необходимым они обеспечены в роддоме? Как появляются на свет будущие строители коммунизма – советские дети? Это ведь у них самое лучшее детство в мире: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!» Кстати, в ГУЛАГе женщины тоже рожали…
Послевоенные годы также оказались не менее счастливыми для пациентов роддома – что может быть важнее рождения ребенка в семье, но для докторов и медсестер все было не так радостно. Когда в начале 1950-х годов по всей стране вновь развернулась охота на «врачей-убийц», она не могла не коснуться и этого образцово-показательного медицинского заведения. Со страниц газет, по радио каждый день (как в 1937-м!) людей пугали рассказами о мнимых преступлениях докторов, якобы намеренно уморивших своих высокопоставленных пациентов: Андрея Жданова, Александра Щербакова и прочих. Пропаганда ненависти и страха дала свои ядовитые всходы: советские граждане стали побаиваться врачей даже в обычных районных поликлиниках, и потому опять вырос спрос на акушерок, принимавших роды на дому.
И все же многие грауэрмановцы пытались сохранять верность своему родильному дому, отправляя сюда же и своих жен, и дочерей, и невесток. Это считалось что-то вроде залога успешных родов, потому что одни и те же врачи обычно работали в советских медучреждениях десятилетиями. «В роддом имени Грауэрмана, – вспоминает Степан Михалков, – маму вез свекор, Сергей Михалков. Он жутко перепугался, что не успеет сдать невестку врачам, и всю дорогу повторял, вцепившись в руль: „Настя, держись! Ты только в машине у меня не роди!“ Думаю, тот день дедушка запомнил надолго. По роддому водили студентов-практикантов из Нигерии, и мама, по ее словам, страшно боялась, что, если меня будет разглядывать большое количество черных людей, я тоже почернею. Забирал же ее из больницы, как и положено, папа с голубым шелковым конвертом и большим букетом. И тут же отвез нас на Николину Гору, где меня ждал родившийся на восемь месяцев раньше двоюродный брат Егор, сын Андрона. Мы с ним, как выяснилось, „познакомились“ еще до рождения: наши беременные мамы – Наташа Аринбасарова и Настя Вертинская – жили вместе на даче. Бабушка, Наталья Петровна Кончаловская, которую в семье звали просто Таточкой, фантастически готовила и учила невесток кулинарии. В семье особенно ценились эклеры с заварным кремом. Мы с Егором охотились за кастрюлей с остатками крема и дрались за право первым ее облизать». Степан Михалков родился в 1966 году.