— Вы идете, видно, туда, чтобы совершить омовение перед занятиями музыкой, подобно писцу, совершающему омовение перед тем, как приступить к писанию Торы.
— Играть на свадьбе после того, что мы перенесли, реб Борух, тоже богоугодное дело, — сказал Манус. — Давидка, играешь?
— Да, дядя Манус.
— А ты знаешь, сколько лет этой мелодии? Нет? Я тоже не знаю. Наверно, много, очень много лет. Может, ее пел мой дедушка, мой прадедушка, мой прапрадедушка. Поколение уходит, поколение приходит, и путь, проделываемый мелодией из поколения в поколение, подобен пути родника, который то исчезает, словно высох, то вдруг вновь возникает, часто даже там, где его и не ожидали. Так сыграй же мне, Давидка, на прощание мелодию, оставшуюся после моей замученной матери. На всех свадьбах и торжествах играй ее!
Манус уступил Давидке место, и Давидка заиграл в сопровождении капеллы «Фрейлехс моей матери». В это время незаметно появился во дворе Гилел.
— Еще раз, Давидка! — скомандовал Манус.
И Давидка снова заиграл, но уже иначе, чем играл эту мелодию Манус. Печаль во «Фрейлехсе моей матери» была иная, и радость была иная.
Самуил Гордон (1909–1998) был патриархом советской еврейской литературы, рассказавшим послевоенному читателю о жизни украинских местечек в 1960-х годах. Его непритязательные описания полны точных деталей и острых наблюдений, воссоздающих своеобразный симбиоз советской действительности и еврейских народных традиций. Сегодня Гордон остается едва ли не единственным свидетелем, зафиксировавшим с этнографической точностью характеры, быт и внешний облик местечек Подолии, переживших Холокост в условиях румынской оккупации и во многом сохранивших свой уклад в послевоенное время.
