В плену Левиафана полностью

— Ничего я не понимаю! К кому это относится? К тебе, ко мне, к Джан-Франко, к собаке?

— И еще к десятку людей.

— Я видел только Джан-Франко. И собаку. И брата Лео, Себастьяна. Но он жив. Был жив, когда я… покинул его. А Лео? Вы ведь были вместе. Что случилось с ним?

— Я не знаю.

Никакое это не чудовище. Никакой не охотник за кукурузными початками. Чудовище обязательно прибегнуло бы к словесному иезуитству, чтобы запутать Алекса и лишний раз напугать его. Никакое это не чудовище! Это его сестра, Кьяра. Такая же несчастная, как и он сам. Она держит его за руки, чтобы ощущать человеческое тепло. Братское тепло. Она никак не может согреться, она боится света. Бояться чего бы то ни было — не слишком похоже на Кьяру, и в любой другой ситуации Алекс бы только позлорадствовал: и на старуху бывает проруха, вот и тебе пришлось несладко, голубушка! Серийные убийцы, с которыми с таким азартом общалась Кьяра, к моменту общения уже были схвачены и засунуты в клетки. Опасности (по крайней мере физической) они больше не представляли. Другое дело — оказаться в лапах такого убийцы: расправившегося сначала с Джан-Франко, а потом с собакой. И, возможно, с Лео. И с кем-то еще. Кьяре удалось ускользнуть, но изменения, произошедшие в ней, удручают.

— Ладно. Тогда скажи, что случилось с тобой? Уж это ты должна знать!

Ответом ему снова было молчание, и Алекс решил зайти с другого конца.

— Все началось с того дневника? Ты сказала, что расшифровать его невозможно, но ведь ты солгала, да? Что в нем было? Кому он принадлежал?

— Что в нем было? Лживые откровения, запоздалое раскаяние, никчемные мечты.

— Настолько никчемные, что ты вернулась в город, в который поклялась не возвращаться?

— Я вернулась вовсе не из-за дневника.

— Из-за Лео. Ты прикатила сюда потому, что этот дневник как-то связан с Лео.

Эти мысли приходили Алексу еще в комнате с портретами на мягких стенах, он даже выстроил что-то вроде теории, осталось только вспомнить ее. Осталось вспомнить сами портреты (кажется, их было десять или около того; еще десяток людей, как заметила Кьяра). Десять воздушных змеев, парящих над домами в Генуе, Кальяри, Салерно, Виареджо… Десять воздушных змеев против одного поезда, идущего на Каттолику.

Билет на поезд висел на противоположной стене — той, которую Алекс назвал про себя «стеной палачей». Ее украшало лишь одно имя — фельдфебеля Барбагелаты, заочно обвиненного в убийстве альпийских стрелков. Был и еще один обвиняемый — Нанни Марин. Лейтенант берсальеров, нашедший упокоение в пожелтевшем конверте из семейного альбома близнецов. Настолько похожий на Себастьяна и Лео, что речь может идти только о близком, кровном родстве.

— Это был дневник Нанни Марина, так?

Кьяра тихо рассмеялась, и на этот раз Алекса обдало горячим ветром. Он принес с собой песок. Алекс мог бы поклясться, что на зубах у него скрипят песчинки, — ощущение не из приятных. Смех сестры тоже неприятен Алексу, в нем звучит утерянное было превосходство.

— Ты умнее, чем я думала, братец…

Комплимент получился сомнительный, вполне в духе прежней Кьяры. По ее мнению интеллект «братца» превосходил интеллект легко обучаемого морского котика, но не дотягивал до интеллекта дельфина. Теперь Алекс чуть ближе к дельфину, к скрипящим на зубах песчинкам прибавляется шелест маленьких плавников, как будто во рту поселились маленькие беззащитные рыбки. У них есть имена, вот только имен никак не вспомнить! Почему Алексу так важно вспомнить эти чертовы имена? Пока он раздумывал об этом, Кьяра продолжила:

— …но не настолько, чтобы понять — где правда, а где ложь.

— Правда состоит в том, что Нанни Марин невиновен.

— Он виновен.

— Виновен?

Странно, но это известие Алекс воспринимает так, как воспринял бы его Лео, для которого «ONORE» не просто слово на полуистлевшем плакате времен Второй мировой. Нанни Марин — убийца ни в чем не повинных альпийских стрелков, и мрачная тень этого злодеяния ложится на весь род красавчика-метеоролога. В нем лежат истоки болезни Себастьяна и печальной участи самого Лео, а в том, что она печальна, у Алекса нет никаких сомнений.

Не зря Лео отправил ему радиограмму с мольбой о помощи.

Нанни Марин — убийца. И все старания Лео доказать обратное были напрасными. И все воздушные змеи с вымоченными в крови хвостами, все змеи, которые он запускал и за которыми вынужден был идти, бежать, нестись сломя голову, привели его сюда, к месту преступления, совершенного его прадедом.

Круг замкнулся.

Но почему в центре этого круга оказался Алекс?

Насекомые, без устали копошившиеся в позвоночном столбе, наконец-то притихли, чего не скажешь о маленьких рыбьих плавниках. Рыбешки обжили рот Алекса и чувствуют себя совершенно свободно. И даже что-то нашептывают ему. Странно, ведь рыбы не умеют разговаривать!.. Они и не умеют, оттого и шепот получается невнятным. Его трудно расслышать, но, кажется, Алексу это удалось:

Невиновен, невиновен, невиновен.

— Он не виновен, Кьяра. Ты ошибаешься.