Девушка подошла к иллюминатору, глядя на приближавшуюся планету. Твой мир, мама? Какой он был? И чем стал сейчас? Сможет она когда-нибудь задать эти вопросы ей? Ей нужна была хоть малейшая надежда, хоть маленькое чудо, позволившее не потерять веру. Даже если этого не случится, она должна держаться за эту «веру». Кристина повернула голову, стоило Заури стать рядом с ней. Пират сложил на груди руки и ворот его черной рубашки оттопырился, снова привлекая ее внимание блеснувшим украшением на его шее. На кожаном шнурке мерно качался, заставляя ее сердце глухо стучать, небольшой металлический крестик.
Все четыре части были равными и покрыты гравировкой, но она, конечно же, не смогла прочесть и слова. Заури проследил за ее взглядом, не понимая удивления.
— У тебя должен быть такой же, Снежок, — пират бережно поправил украшение, возвращаясь хмурым взглядом к увеличивающейся перед ними планете.
У нее то он был, при крещении одели. Ей хотелось знать, откуда эта вещица на дядьке из глубокого космоса. Кристина не выдержала, дернув его за рукав.
— Что это у тебя на шее? Что это за украшение? Расскажешь мне? — с надеждой попросила она.
— В каком диком месте ты росла, Снежок? — фыркнул Заури, но все же решил потратить минуту на разъяснения, — это нинкусс, их одевают при рождении каждому ребенку.
— Зачем?
— По вере нашего народа, тот, кто хранит наше нин, — пират ударил себя кулаком в грудь, — укажет младенцу верную дорогу, это символизируют четыре луча — любую из сторон и не даст сбиться с пути, что бы ни случилось…
При последних словах голос Гайана совсем охрип и стал тихим.
— Ты веришь в это? — едва слышно спросила Кристина.
— Наверно моя нин умудрилась заблудиться.
Прозвучало этот так искренне и с болью, что девушка умолкла, не найдя, что ответить этому мужчине. Было слишком странно стоять рядом с тем, кто совсем недавно желал твоей смерти, а в данный момент желания пирата были ей и вовсе неведомы. Она прижала ладонь к иллюминатору, вглядываясь в открывавшуюся панораму.
— Самой страшной войной, которую довелось пережить Шараменн, стало вторжение фалатренцев. Мы смогли отбить несколько волн атак, но во время последнего штурма, когда они применили «носитель» на нашем народе, планета, заселенная многие тысячи циклов, была почти полностью опустошена. Нам пришлось сражаться с самым страшным врагом, которого только можно было себе вообразить — с нашим нин. Нам пришлось обратить оружие не только против вторженцев Черных планет, но и против своих жен, матерей, против своих дочерей. Во время сражения погибли миллиарды жизней, а огни Шараменн впервые погасли за многие циклы.
Заури замолчал, наблюдая, как расступались под ними облака. Шараменн значительно отстояла от основных торговых маршрутов. Планета имела три маленькие луны, которые были отчетливо видны и сейчас. Ее поверхность была покрыта большими материками. Когда-то это был мир зеленых равнин, тихих рек и чистых озер. Сейчас, даже с такой высоты были заметны следы разрушений. Огромные кратеры, оставленные орудиями кораблей атаковавших планету, чернели повсюду. Казалось, этот мир утратил жизнь вовсе и эта ситуация не менялась после войны. Никого не интересовали инвестиции в восстановление того, что, по словам Гайана, утратило свою нин.
Сейчас население было незначительным. Жизнь поддерживалась в нескольких городах, разбросанных по всей планете и насчитывалось их, по словам пирата не более десятка. Они спускались к столице — Даланей, исполинский город будто вырастал из высоких гор, с другой стороны окруженный густыми лесами. Деревья мягко колыхались под порывами ветра. Листва на них блестела, отливая серебром. Находилась Даланей в южном полушарии, где располагался и оставшийся административный центр. Звездолет не стал опускаться в порту, выискивая площадку поблизости, на каменных платформах.
Кристина вздохнула, глядя на очередной чужой мир.
— Наверное, и моя нин… заблудилась…
Она так ушла в собственные мысли, что даже не почувствовала, как по горячей от волнения щеке покатилась слеза. С ее нервами что-то было не так. Порой ей казалось, что она способна была испытывать лишь злость, порождающую желание убить кого-нибудь и тоску, заставляющую реветь без видимой причины. Хотя было еще одно чувство. Почему-то сейчас оно ощущалось особенно остро. Пожалуй, стоило признаться себе в нем. Это самое чувство заставляло стучать в висках и разгораться непривычным теплом где-то в груди. Заставляло желать большего, каждый раз, когда один турианец оказывался слишком близко с ней. А когда был далеко, вызывал едва выносимую тоску. Это чувство пугало и тревожило. В той, другой жизни, она была влюблена, как ей тогда казалось, трепетно хранила несколько нечетких, сделанных тайно фоток на телефоне и готова была пищать от радости, когда смазливый сокурсник Сашка накидывал на ее плечи свою куртку.
