— Ну, что? Теперь согласишься? — спрашивает Зоммер.
— Нет! — говорит Лерхе и закрывает глаза.
— Посмотрим, — говорит Зоммер.
Тут же входит человек десять здоровенных эсэсовцев, срывают с Эрны одежду и привязывают девушку к железной койке.
— Ну, теперь согласишься? — спрашивает Зоммер, и Лерхе дал согласие, только выпросил разрешение на получасовое свидание с Эрной. Потом произнес перед магнитофоном клятву, вернее обязательство по подготовленному тексту, поговорил полчаса с дочерью и вернулся в лагерь. Очень честным оказался этот Лерхе. На третий день пришел к немецким коммунистам, рассказал все откровенно, а ночью бросился на проволоку и сгорел под током.
— А с дочерью что?
— Во время свидания он ее предупредил, чтобы она скрылась где-то у тетки, а вот удалось ей это или нет, неизвестно.
— Да… вот это система… — промолвил я задумчиво.
— Вот именно система. Система морального растления. Конечно, не все оказываются такими, как Лерхе. Неустойчивые соглашаются. Пойдешь обратно в лагерь — не забывай этого. Нечисти много, но она всплывает и… убирается потихоньку. А в основном народ в Бухенвальде замечательный. Отборный народ!
Генрих Зюдерлянд! Сколько хорошего можно сказать об этом человечнейшем человеке! Он австрийский еврей, но числится немцем. Всегда безукоризненно чистый полосатый костюм арестанта аккуратно отутюжен и ладно сидит на его плотной фигуре. Он принципиально не носит другой одежды, хотя, пользуясь правами немца, мог бы достать себе гражданские вещи.
— Эта одежда не позор, а почет, — говорит он, — и при этом как-то по-особенному светятся его бесконечно добрые, очень близорукие глаза за толстыми стеклами очков. В прошлом он журналист. Говорит на всех европейских, да и не только европейских языках. Необыкновенная эрудиция делает его ходячей энциклопедией. Любой вопрос философии, искусства, чуть ли не любой отрасли науки в его трактовке становится ясным и понятным до предела. Этот убежденный социал-демократ через сомнения и мучительнейшие раздумья все же пришел к пониманию правоты идей Коммунистической партии и пришел крепко, со всей страстностью борца. Он очень гордится, что принят в партию именно в подпольной организации Бухенвальда. По штату ревира, то есть лагерного госпиталя, он числится санитаром, но фактически заведует всем вексельбадом — накожным отделением. Кроме того, выполняя чью-то волю, он подкармливает и опекает людей, дошедших до крайнего истощения, которым тоже по чьей-то таинственной воле выдавались шонунги, то есть освобождение от работы на несколько дней. Чтобы эти нелегально освобожденные от работы люди не болтались по лагерю и не попадались на глаза эсэсовцам, каждое утро Генрих усаживает их за длинный стол в одной из комнатушек ревира и заставляет мотать бинты. После выписки из палаты, в которой я юридически умер, и я оказался в числе этих мотальщиков бинтов и, к величайшей радости, встретил за этим столом и подполковника Смирнова, и Сергея Котова, и Михаила Громаковского, и многих других замечательных людей.
На содержание больницы для заключенных отпускались очень незначительные средства, да и те, как видно, разворовывались. В медикаментах, бинтах и оборудовании ощущался большой недостаток. Для меня и до сегодняшнего дня остается непонятным, как немецкие коммунисты из внутреннего самоуправления лагеря умели «организовывать», что в нашем понятии значило доставать нелегально, столько необходимого, чтобы хоть в какой-то мере лечить людей.
Каждое утро после утренней поверки мы, полуживые от истощения, брели к ревиру, предъявляли свой картонный шонунг и чинно усаживались за длинный стол. Из больничной прачечной доставлялись в плетеных корзинах выстиранные и продезинфицированные рваные бинты. В неотстиранных подтеках от крови, гноя и мазей они еще сохраняли свой тошнотворный, специфический запах разложения, тлена и дезинфекции. Эту перепутанную мешанину из бинтов мы должны были расправлять и скручивать в аккуратные рулончики для дальнейшего использования.
Исключительно хорошие люди сидели за этим столом, и я до сих пор горжусь, что имел честь сидеть с ними рядом, общаться с Генрихом Зюдерляндом.
Вот он входит, как всегда, несколько позже нас и, как всегда, необыкновенно чистый, посылая солнечные зайчики стеклами своих необыкновенных очков.
— Альзо! Майне либер… То есть я хотел сказать, итак, мои дорогие друзья, здравствуйте! Я знаю, что ничего нового вы мне сказать не можете. Потому что сами только и знаете, что еще один день ушел в вечность. Бесполезно ушел, а это противоречит призванию человека. — Генрих очень любит говорить по-русски, с особой тщательностью шлифуя каждое слово и прислушиваясь к его звучанию. О каждом из нас он откуда-то знает, зачастую больше нас самих, и, располагая свободным временем и не опасаясь нас, часто говорит слишком откровенно для условий концлагеря Бухенвальд, где за каждое необдуманно сказанное слово — виселица или щит № 3.
