Для Эда Бартона было загадкой, каким именно образом его тело могло противостоять губительным потокам энергии или самым агрессивным химикалиям. Однажды, чисто в исследовательских целях, он минут пять сжигал себе ногу из мощного плазменного бластера и, морщась от боли, наблюдал за тем, как в течении первых же нескольких секунд на голени появилась твердая, блестящая корка, с виду похожая на хитин, но несравненно более прочная. Хотя выстрел и не причинил ему никакого вреда, Эд прекрасно сознавал, что для обычного человека последствия были бы достаточно серьезными, потеря ноги, как минимум.
Сам же он при этом он испытывал лишь то, что прежде назвал бы болью, хотя это неприятное ощущение ни в коем случае не парализовало его воли, не привело к шоку и потери сознания. Просто тело сигнализировало ему, что он подвергся воздействию агрессии. Новое тело автоматически, без малейшего участия его сознания, перестраивало молекулярную структуру внешней оболочки, делало ее плотнее и тверже, одновременно приспосабливаясь и защищаясь.
С самых первых дней, как только Нэкс вычленил из совокупной памяти своего искусственного интеллекта боевой машины "человеческую" составляющую и наложил матрицу сознания Эдварда Бартона на девственно чистый мозг биологического организма-трансформера, Эд осознал себя личностью и первое, что он понял, так это то, что может одним только усилием воли придать своему телу любую форму.
Уже потом он научился полностью перестраивать его структуру и не только создавать внешний защитный слой, но и целенаправленно переводить свой организм на иную биохимическую основу существования, если хотел заранее подготовиться к жизни в агрессивной среде обитания или к пассивной обороне. Впрочем, если он подвергался нападению внезапно, то его тело и само умело о себе превосходно позаботиться. Так же легко он мог настроиться на любой уровень чувствительности. Натали нашла для этого простое и вполне понятное применение, извлекая из очень тесного общения с Реном Калвишем максимум удовольствия и наслаждения. Эд Бартон пока что не шел дальше гастрономических удовольствий.
Сколько ни пытался Эд, но он так и не смог сообразить, как и чем его оглушили, но все-таки был вынужден констатировать факт, что кто-то не только умудрился обнаружить его в костюме-призраке, ну в этом особого секрета вероятно не было, но и вырубил его, как минимум, на несколько часов или даже суток. А потом, видимо, уже из чистого садизма, засунул его в стасис-камеру. Причем не в нормальный стасис-карцер, где время либо замедляется на безобразно долгий срок, либо многократно ускоряется, чтобы заставить арестанта подольше страдать, а именно в стасис-камеру, где оно почти останавливается. Не стоило пока что даже гадать, как это все произошло, но стоило поскорее подумать о том, как выбраться ему из этого дерьма, не откладывая дела в долгий ящик.
По части дерьмовых ситуаций Эд Бартон имел богатый опыт и мог бы, при случае, написать целый трактат под названием "Что такое не везет, как туда влетаешь и как с этим бороться". Правда, до этого случая Эду Бартону никогда прежде не приходилось попадать в дерьмо именно такого сорта. В далеком прошлом ему не раз приходилось бежать из самых невообразимых темниц и тюрем, но тогда дело касалось, в основном, каменных стен, решеток, замков и охранников, обычно или глупых, или жадных, а очень часто и глупых и жадных одновременно. Теперь же речь шла о совершенно иной тюрьме, куда более совершенной и изощренной. Поскольку ему вовсе не хотелось смиряться с заточением, то он принялся рассуждать, как бы ему выбраться из этой идеальной, во всех отношениях, тюрьмы.
– Итак. Это всего лишь стасис-камера. Время, возможно, не на полном нуле и если я потороплюсь, то успею к ужину. Ну, да это касается меня только в том случае, если я намерен уподобиться мясному фаршу или филе из трески. Или камбалы? Да, черт с ним, любого филе. Ведь я не намерен протухнуть, не успев добраться до сковороды. Камбалу, кстати, я люблю больше трески. Или я все-таки люблю треску? Бог мой, да что же это за дурацкая чушь постоянно лезет мне в голову? Так, Эдвард, напрягись и давай мы с тобой начнем с того, что установим, для начала, точный отсчет времени. Ну, пусть не самый точный, но более или менее. И-и раз, и-и два, и-и три…
Стараясь мысленно отсчитывать, по возможности, достаточно равномерные, промежутки времени, Эд сосчитал сначала до шестидесяти – минута, потом принялся считать дальше и дальше. Восемь минут, девять, десять, одиннадцать. Постепенно он вошел в ритм и вскоре почувствовал, что мысли его стали, определенно, более упорядоченными и к нему вновь вернулась способность к анализу.
