Тем не менее рисунок был искусством, которое увлекало его так же, как прежде – фотография. Снимок, – как он полагал, – это мгновенная зарисовка.
И потом, как и положено анархисту, задав правило, он тут же перевернул его вверх ногами:
– Но это только один из аспектов фотографии – камерой можно сделать что вздумается и карандашом – тоже.
– Вы делаете наброски? – спросил он меня. – Это ключ ко всему. Я думаю, только так можно понять предмет. Видео надо запретить. Людей все эти штуки только отвлекают, когда они должны просто смотреть!
Камера, которую он носил с собой долгие годы, к «штукам», по-видимому, не относилась.
Однако, судя по всему, Картье-Брессон не был вполне уверен в своей графике, которой он уделял столько времени. Он подписал мне книгу на форзаце. Но прежде чем это сделать, он стал перелистывать страницы, и тут случилось нечто необычное. Он вынул карандаш и начал подправлять репродукции, усиливая контуры то здесь, то там. Кончилось тем, что он исправил почти каждую иллюстрацию в книге. Когда дело касалось рисунков, для него, видимо, не существовало «решающего момента» с угадыванием и знанием. Напротив, он не мог оставить рисунки в покое.
Когда он закончил, время подошло к обеду, и Картье-Брессон с Мартиной Франк как гостеприимные хозяева стали уговаривать меня сесть с ними за стол. Но я всё еще был под впечатлением своего вчерашнего неприятного опыта с «Евростаром» и уверил их, что мне надо мчаться на Северный вокзал, чтобы не опоздать на поезд.
Когда я уходил, Картье-Брессон посоветовал мне не садиться в лифт, но спуститься по лестнице, потому что в квартире этажом ниже в XIX веке жил Виктор Шоке, знаменитый коллекционер. То есть за эти перила держались Эдуар Мане и Поль Сезанн. Я последовал совету, думая, что к этому списку знаменитостей можно добавить самого Анри Картье-Брессона.
Таков был заключительный аккорд нашей встречи. Когда интервью напечатали, я получил от Картье-Брессона электронное письмо. Во время нашей беседы, рассуждая о геометрии и анархизме, он ушел в сторону и сделал несколько ремарок о бухгалтерии.
– Мы живем в мире бухгалтеров, – заявил он, сопровождая слова любимым грубым жестом, и провозгласил: – Математика – это поэзия, бухгалтерия – это математика на панели. – И добавил: – Мою бухгалтерию ведет мой хороший приятель, завтра он зайдет в гости.
Не особенно над этим задумываясь, а вернее, подумав, что есть нечто пикантное в том, что великий анархист встречается со своим бухгалтером, я привел в тексте эту цитату. Картье-Брессон выразил протест: это замечание относилось к частной беседе, не следовало его использовать. Я извинился, и наша переписка закончилась вполне дружески, но больше я его не видел.
Он умер спустя три года, немного не дожив до девяноста шести лет. Я пожалел, что задел его, процитировав это вполне безобидное замечание. Но я сильнее, куда сильнее сожалел о том, что не остался у них на обед. Моя ошибка состояла в том, что я действовал по плану, а не спонтанно, то есть не шел, куда вела жизнь.
Некоторые из его высказываний засели у меня в голове. Действительно, в жизни важна ее насыщенность, и только. И мне запомнились его слова о том, как важно просто смотреть. Как-то раз один мой университетский приятель с беспокойством спросил, что полагается делать человеку, стоя перед картиной. Думаю, это многих ставит в тупик. Я понял тогда и понимаю сейчас, что мне трудно дать ответ. Некоторые люди не испытывают удовольствия от созерцания произведений искусства – так же как другие не получают удовольствия от музыки… ний искусства – так же как другие не получают удовольствия от музыки. Но если тебе открыты «ритм очертаний», чувственность геометрии, цвета и текстуры и другие визуальные наслаждения – это, как сказал Картье-Брессон, огромное удовольствие, и ты хочешь испытывать его вновь и вновь, и это, хотя трудно объяснить почему, кажется исполненным смысла.
Находясь высоко в небе над Атлантикой, я всё вокруг представлял как работы Эллсворта Келли. Белая кривая самолетного крыла, скругленный угол иллюминатора на фоне неба; всё, что окружало меня, связывалось с элегантной экономностью его абстракций. Так часто воздействуют большие художники. Когда вы погружаетесь в их творчество, весь мир для вас начинает выглядеть по-другому. А картины Эллсворта Келли запоминались своей выразительной простотой – иногда это было одно-единственное полотно на стене, закрашенное беспримесным чистым пигментом, но его работы не кажутся примитивными или пустыми: напротив, они полны пространства и света.
