Приглашение встретиться с Келли пришло в последнюю минуту. У Келли летом 1997 года была намечена большая выставка в галерее Тейт, которая тогда еще не разделилась на два музея – Тейт-Британия и Тейт-Модерн. Журнал
ЗАЛ ВЫСТАВКИ ЭЛЛСВОРТА КЕЛЛИ
2012
Ресторан Е.А.Т. на Мэдисон-авеню не был ни дорогим, ни эксклюзивным. Там не требовалось заранее бронировать столик, что было отчасти преимуществом, отчасти неудобством: не предполагалось, что нас подведут к одному столику и тем самым автоматически друг другу представят. А как же тогда я смог бы узнать Эллсворта Кэлли, если судить о его внешности позволяли мне лишь несколько маленьких черно-белых фотографий в каталоге предыдущей выставки, причем самая четкая из них была сделана около пятидесяти лет назад, в далеком 1948 году?
Как обычно в таких случаях, я приехал на место сильно загодя, нашел свободный столик и стал ждать, нервно вглядываясь во всех гостей ресторана, приблизительно подходящих по возрасту. Келли, насколько я знал, было хорошо за семьдесят. К счастью, он сам каким-то образом узнал меня и внезапно подошел, быстрый и энергичный, со словами: «Мартин, это вы?»
Он сел, заказал бутерброд с белорыбицей и пиво, похвалил здешнюю еду – она была такой, как всё, что он любит: простой, честной, без излишеств, – и объяснил, почему выбрал для встречи это место: на его взгляд, сюда мне было удобнее добраться, чем до его мастерской в северном пригороде Нью-Йорка. К моему облегчению, почти сразу стало ясно, что наш разговор пойдет легко.
Вскоре мы заговорили о Пите Мондриане, который окончил свои дни неподалеку отсюда, в доме 15 на Восточной 59-й улице. Я поделился с Келли историей о том, как Бен Николсон показывал великому голландскому абстракционисту свою мастерскую в Хемпстеде, которая была почти такой же пустой и геометрически четкой, как студия самого Мондриана. Осмотрев ее, Мондриан показал на дерево за окном и заметил: «Слишком много природы».
У Келли нашлась в ответ история не хуже: про Жоржа Вантонгерло, с которым он познакомился в послевоенном Париже; как и Мондриан, тот участвовал в движении «Де Стейл».
– Однажды я встретил его и сказал, что собираюсь пожить за городом. Вантонгерло ответил: «Да-да, за городом… Я там однажды был».
Напротив, самому Келли было куда легче находиться в пригороде, чем в городе.
– Когда я приезжаю в Нью-Йорк, – жаловался он, – я не знаю, на что смотреть, всё и везде неистово требует моего взгляда, это уже перегрузка. Только когда я на природе, даже если снаружи буря и всё в движении, я ощущаю какую-то стабильность формы.
Птицы меня завораживают, – продолжил он. – Мне нравится их цвет и то, что они летают. Их окрас – это почти случайность – например, красно-черные пиранги, когда видишь такую птичку, можно с ума сойти от ее цветов.
Я рассказал ему о своем полете, во время которого я то с головой погружался в толстенный альбом к его выставке в Музее Гуггенхайма, то смотрел в иллюминатор на крыло, разрезающее небо. Этот вид казался мне похожим на работы Келли из альбома у меня на коленях, такие как, например,
Мне кажется, Келли из тех художников, которым сложно найти конкретное место в истории искусства. Он американский оригинал-индивидуалист, чьи работы отличаются абсолютной чистотой стиля, как мебель шейкеров[10] или наконечник стрелы индейцев навахо. Его стиль нельзя отнести к абстрактной живописи жестких контуров или к минималистскому движению шестидесятых.
Он был одиночкой, изначально не вступал ни в какие группы.
– Когда я был очень молод, – поделился воспоминанием Келли, – я почувствовал, что большая часть картин, на которые я смотрю, – это очень личное. Художник словно говорит: «Я хочу нарисовать
ЭЛЛСВОРТ КЕЛЛИ
ШИПОВНИК
1961
