Мужчина молча бросился к ней. В темноте тускло блеснул клинок мачете. Лукреция выстрелила, и незнакомец рухнул как подкошенный.
Карибское море. Барбадос. Тортуга
— Ну что, мадам Ванбъерскен, вы, наверное, совершенно довольны ходом вещей? — ворчливо спросил Абрабанель, бесшумно возникая за спиной Лукреции. Та, предпочитая одиночество, уже около часа тревожно всматривалась с полубака в видневшуюся впереди землю.
Вздымаясь над прозрачно-голубым морем, издалека силуэт Тортуги[75] напоминал гигантскую черепаху, голова которой была повернута на запад, а маленький «хвостик» — на восток. Собственно, благодаря своей форме остров и был назван Колумбом Черепахой.
Вид с юга не мог не вызвать восхищения перед удивительным природным богатством и красотой острова: скалы естественными террасами возвышались над лазурными водами и на них теснили друг друга купы пальм, манценилл, фиговых и банановых деревьев, а позади них возвышались кряжистые артокарпусы, или хлебные деревья. Сам остров имел всего лишь около восьми французских лье[76] в длину и около двух в ширину.
Северный берег Тортуги, состоявший из нагромождения скал, был обращен к открытому морю, а на юге, где берег устилал мягкий песок, через пять-шесть морских миль лежала Эспаньола, Большая Земля, как этот остров называли коренные его жители — индейцы каннибы, или людоеды, некогда заселявшие его. Испанцы столь рьяно приступили к колонизации этого земного Парадиза, что за сорок лет своих неустанных попечений о нем умудрились сократить число индейцев с трехсот тысяч человек всего до трехсот, да и те ныне тщательно скрывались от белого человека. Основное население Большой Земли ныне составляли вывезенные из Африки черные рабы да потомки вышедших из Европы язы́ков.
Соседи нередко играют роковую роль в судьбе друг друга. Вот и Эспаньола уже два века как оказалась тесно связана с лежащей у ее бока Черепахой.
— Чувствуете себя сэром Фрэнсисом Дрейком перед штурмом Картахены?
— Не мелите вздора, — не оборачиваясь, отмахнулась Лукреция.
Как только Барбадос скрылся за горизонтом, Лукреция сбросила с себя маску безутешной вдовы голландского протестанта, сменив нидерландский наряд на платье, скроенное по последней парижской моде, с удивительным искусством уложив волосы так, что они весьма соблазняюще подчеркивали матовую бледность ее кожи и волнующую зелень глаз. Такие перемены подействовали на шевалье Ришери не хуже шпанских мушек[77], и он принялся оказывать ей знаки внимания с удвоенной силой. Лукреция неизменно воспринимала их как должное, иногда снисходя к его мольбам, но чем сильнее шевалье подпадал под действие ее чар, тем большее презрение она к нему испытывала. Таково, видно, свойство женской любви — презирать тех, кто подчиняется, и унижаться пред теми, кто ими помыкает: в обоих случаях их любовь грозит перейти в ненависть. Роль любовника проще: одна улыбка может осчастливить его и он ее постоянно добивается. Мужчину долгая осада унижает, а женщину — покрывает славой.
Итак, заручившись доказательствами слепой преданности шевалье, леди Бертрам оставалось лишь подчинить себе коадъютора, и тогда половина дела была бы сделана. Но для голландца женские прелести стоили недорого, и Лукреция мучительно размышляла, какую же наживку скормить этой щуке.
— О, это не совсем вздор, дорогая вдовушка, — продолжал паясничать Абрабанель. — Когда глядишь на ваш мрачный профиль, на ум невольно напрашивается аналогия не то с горгоной[78], не то с гарпией.
— А не хотите ли сравнить меня с эриниями?[79] Кто вам больше по душе: Мегера, Аллекто или Тисифона? Лично мне нравятся все трое. Мне бы их свойства — тогда бы я с легкостью достигла цели. Отчего бы вам не помолчать, месье? Оглянитесь: каким величеством исполнена Натура, окружающая нас, или вам не до Натуры, господин негоциант? А-а, я, кажется, начинаю догодываться: вы страдаете от того, что вынуждены подчиниться женщине?
— Сдаюсь, сдаюсь, — в притворном страхе Абрабанель замахал ручками. — Пощадите, мадам! Я не силен в мифологии, я лишь бедный ювелир, которого жестокая судьба забросила на край света! Я тут у вас почти как пленник, и, если вы еще и расстрои́тесь, по примеру вашего божества, что я тогда буду со всеми вами делать… К тому же вы почти что захватили меня в плен!
— Ваше остроумие сродни столовым ножам — такое же тупое из соображений безопасности. Вы не хуже меня знаете, что гостеприимством капитана Ришери вам и вашим соотечественникам пришлось воспользоваться лишь по той только причине, что губернатор Тортуги господин де Пуанси терпеть не может голландцев. И надо сказать, что тут я его понимаю.
— Ну еще бы! Интересы Бурбонов превыше всего!
