— Ну, будь по-твоему, Билл! Иногда мне тоже начинает казаться, что не золото главное в жизни. Я, пожалуй, отдам тебе карту. Но мы пойдем за ней вдвоем…
— Ты будешь без оружия! — быстро сказал Билл.
— Ты тоже, — ответил Кроуфорд. — И еще вы отпустите этого юношу. Немедленно.
— Ишь, хитрец! — покачал головой Черный Билл. — Сделаем не так. Этот цыпленок побудет здесь до нашего возвращения. Если мы вернемся с картой, уйдете оба целыми и невредимыми. Ты знаешь, что я слов на ветер не бросаю.
Несколько мгновений они, как два бешеных быка перед броском, сверлили друг друга глазами. Потом Кроуфорд снял через голову перевязь и положил шпагу на кровать.
— Уильям, — сказал он спокойно, и в уголке его прищуренного глаза мелькнула улыбка. — Мы обязательно вернемся. А ты пока постереги моего Харона. Ему сегодня и так пришлось несладко.
Соглашаясь с хозяинам, собачонка завыла.
На следующий день после того, как «Черная стрела» бросила якорь в гавани, наемный экипаж доставил мадам Ванбъерскен и месье Франсуа де Ришери к губернаторской резиденции.
Помощник губернатора Тортути с большим пиететом[86] отнесся к появлению на острове капитана военного фрегата шевалье Ришери. Лукреция категорически не пожелала, чтобы Абрабанель сопровождал их, да и сам он не ипытывал особого желания встречаться с настроенным против голландской Вест-Индской компании сановником. Вместо этого он тут же отправился выяснять, не хотят ли плантаторы тайком вступить в сделку с голландцами и насолить таким образом своему командору. Дело в том, что нынешний губернатор продолжал неблагодарную экономическую политику своего предшественника и ради поощрения торговли с Францией запрещал торговать с чужестранными негоциантами на местах. Тем самым он поставил большинство плантаторов в унизительную зависимость от прихотей французских капитанов, в первую очередь заботящихся о личной выгоде и об интересах своих друзей.
— Прошу прощения, господин капитан, но… Все дело в том, что после завтрака губернатор для укрепления здоровья совергпает непродолжительный моцион[87] в саду и не терпит, когда его беспокоят, — пояснил он срывающимся от волнения голосом.
— Никаких моционов, — тоном, не терпящим возражений, заявил шевалье и показал секретарю запечатанный знаменитым красным сургучом бумажный пакет. — Здесь предписания его светлости Кольбера, морского министра Франции. Я должен вручить их лично без всяких отлагательств.
Секретарь еще раз оглядел капитана и сопровождающую его красивую даму и поклонился.
— О, конечно… Тогда я осмелюсь… Господа, покорнейше прошу подождать, пока я разыщу господина губернатора и приведу его… Я не заставлю вас долго ждать…
— Можете не утруждать себя, — произнесла дама с улыбкой. — В саду это даже мило. Проводите нас с капитаном прямо туда — мы поговорим с губернатором под сенью пальм.
Секретарь не посмел ослушаться. Втроем они направились в сад, разбитый позади губернаторского дома. Оглядываясь на ходу, Лукреция посчитала, что жилище господина де Пуанси — настоящий оазис среди уродливых построек порта и окружающих его жалких трущоб. Обетованная земля флибустьеров не пришлась ей по душе, тем более что пока она не заметила на ней никаких следов Веселого Дика.
Итак, сей Terra Incognita[88] Карибского моря правил некий шевалье с испорченным зрением, преемник и, по слухам, родственник прежнего губернатора д'Ожерона, месье де Пуанси. Этот толстый, рано полысевший господин самой Натурой был предназначен для благодушного распределения налогов на прибыль, каперских патентов и вечной лести, поскольку обладал удивительно остро развитой способностью разбираться в слабостях менее одаренных натур. В силу сложившихся обстоятельств у него не сохранилось ничего похожего на совесть, и он имел лишь одно твердое убеждение — глубоко укоренившуюся в его сердце ненависть к Голландии. Он держался пиратского кодекса чести, довольно весело проводил время и больше всего на свете боялся нарушить шаткое status quo[89].
Лукреция и капитан застали господина де Пуанси под лимонным деревом, вокруг которого, опираясь на трость с набалдашником в виде вороньего клюва, он и прохаживался в глубокой задумчивости, то ли внимая пению тропических птиц, то ли изучая цветочный ковер под ногами.
