Через час этот сукин сын перезвонил и сказал, что они согласны на триста долларов в неделю, двухгодичный контракт, трехнедельный оплачиваемый отпуск, медицинское обслуживание, бла-бла — при одном условии, что всего этого меня лишат, если увидят, что я публично собираю средства в поддержку этого нехорошего мистера Уоллеса. Они даже добавили еще одну оговорку: меня не должно быть на митингах, сборищах, вечеринках и прочих мероприятиях в рамках кампании. «Такова цена твоей лишней сотни в неделю», — сказал мне Джеймсон.
Это возмутительно, — отреагировала я. — Не говоря уже о том, что неконституционно.
Джеймсон сказал при этом, что я не обязан принимать эти условия, «потому что, в конце концов, мы живем в свободной стране».
Ну и что ты собираешься делать?
О, я уже сделал это. Я сказал «да» в ответ на условия Эн-би-си.
Я промолчала.
Я, кажется, улавливаю упрек в твоем молчании? — спросил он.
Просто я немного удивлена твоим решением, вот и все.
Должен сказать тебе, люди Уоллеса отнеслись с пониманием. И поддержали мое решение. И еще были очень благодарны.
Благодарны? За что?
За то, что я передам им лишние пять тысяч долларов, которые заработаю в этом году в Эн-би-си за согласие покинуть избирательную кампанию Уоллеса.
Я громко рассмеялась:
Гениально. Какой классный трюк.
Он заговорщически приложил палец к губам:
Разумеется, все это сверхсекретно — потому что, если Эн-би-си узнает, что я делаю с их деньгами, заплаченными за молчание, мне просто отрубят голову. Впрочем, есть еще одна проблема — пять тысяч у меня появятся, только когда мне начнут платить…
Я выпишу тебе чек, — предложила я.
Обещаю, что верну тебе всю сумму к первому февраля.
Когда тебе будет угодно. Я просто восхищаюсь вами, мистер Макиавелли. Ваша правая рука всегда не в курсе того, что делает левая?
Послушай, это же американский образ жизни.
Уоллес, как и предсказывали, потерпел поражение. Как и вся нация, Трумен в ночь после выборов лег спать в полной уверенно что проснется в утро победы Томаса Дьюи. Но математика не сработала — и Гарри остался в Белом доме. Утром в день выборов отчего-то стало страшно. Испугавшись, что голос за Уоллеса станет в действительности голосом за Дьюи, я изменила своим убеждениям и проголосовала за действующего президента. Когда я позже призналась в этом Эрику, он лишь пожал плечами и сказал:
Наверное, кто-то в семье должен быть благоразумным.
Спустя два месяца «Большое бродвейское ревю» с Марта Маннингом стартовало на Эн-би-си. И сразу же стало грандиозным хитом. Вскоре после этого мне позвонил мой банкир и сообщил, на мой счет только что переведены пять тысяч долларов. Эрик да был человеком слова.
И вот
Неужели ты и вправду отпустил такую ужасную шутк Минчелле? — спросила я у Эрика.
Я тогда был пьян.
А ему шутка показалась смешной.
Как будто ты не знаешь, что у этих республиканцев никогда не было чувства юмора.
А мне понравилось, что меня назвали остряком.
Что я могу сказать, Эс? Наконец-то пришла, слава.
И не просто слава — потому что Эрик стал «звездой». Успех преобразил его. Он наслаждался вновь обретенной профессиональной самооценкой и финансовым благополучием. Ему удалось избавиться от ненависти к самому себе, от ауры неудачника. Уже через час после премьеры шоу он поменял свою жалкую студию на Салливан-стрит на элегантно обставленную квартиру в Хемпшир-Хаус на Сентрал-Парк-Саут. Арендная плата составляла двести пятьдесят долларов в месяц — почти в четыре раза выше, чем на старом месте в Гринвич-виллидж, — но, как любил повторять мой брат, «деньги для того и нужны».