Дункан Хауэлл сделал паузу, нервно откашливаясь.
Как я и предупреждал., это не слишком приятно. И, конечно, я воспринял как оскорбление то, что нас назвали «местной газетенкой».
Сукин сын.
Полностью с тобой согласен. И знай, что мы все на твоей стороне.
Я снова потрясла пузырьком с таблетками, но ничего не сказала.
Есть еще кое-что, о чем тебе необходимо знать, — продолжил Дункан Хауэлл. — На самом деле, тут два момента. Оба неприятные. Первое: сегодня днем мне позвонил человек по имени Плэтт. Он назвался сотрудником юридического департамента журнала «Суббота/Воскресенье». Он пытался разыскать тебя… но поскольку понятия не имел о твоем местонахождении, решил обратиться ко мне, узнав из заметки Винчелла о том, что ты пишешь для нас. Как бы то ни было, он просил передать тебе, что, работая на нашу газету, ты нарушаешь условия контракта…
Это полная чушь, — сказала я, и мой голос прозвучал на удивление громко.
Я лишь передаю его слова. Он также просил сообщить тебе, что с этого момента журнал прекращает выплаты.
Ничего страшного. Все равно оставалось лишь несколько недель. Есть еще какие-нибудь хорошие новости?
Боюсь, заметка Винчелла вызвала нежелательные последствия.
Что за последствия?
Я получил два телефонных звонка от редакторов «Портленд пресс геральд» и «Бангор дейли ньюс». Они оба выразили серьезную озабоченность антиамериканскими обвинениями, прозвучавшими в статье Винчелла…
Меня нельзя упрекнуть в антиамериканизме. Так же, как и моего покойного брата.
Сара, я именно так им и сказал. Но, как и многие в наши дни, они ужасно боятся подозрений в симпатиях к коммунистам.
Но я не коммунистка, черт возьми, — закричала я и неожиданно для самой себя размахнулась и швырнула пузырек через всю комнату. Он ударился об камин и разбился вдребезги.
В «Мэн газет» никто этого и не говорит. И я хочу, чтобы ты твердо знала: мы полностью за тебя. Сегодня я переговорил с половиной членов нашего совета директоров, и все согласны со мной: ты наше самое ценное приобретение, и нас не запугает какой-то желтый писака вроде мистера Винчелла. Так что тебе гарантирована наша полная поддержка, Сара.
Я молчала. Я, не отрываясь, смотрела на пламя, в котором плавились мои таблетки. Мысли о самоубийстве улетели в трубу вместе с дымом. А с ним заодно и мое желание уйти из жизни. Покончи я с собой, и это было бы истолковано как капитуляция перед Винчеллом, Маккарти и прочими ублюдками, которые использовали патриотизм как оружие, как средство борьбы за власть. Нет, я не собиралась доставлять им удовольствие своей смертью. Отныне я…
Ты здесь, Сара?
Да. Я здесь.
На следующее утро я позвонила Джоэлу Эбертсу.
Прежде чем я тебя выслушаю, — сказал он, — знай: я уверен, мы можем подать на Винчелла в суд за клевету и оскорбление личности…
Я не хочу подавать на него в суд.
Я наслышан и про «Субботу/Воскресенье». Мы определенно можем выжать из них всё, что тебе причитается… а может, и больше.
Не хочу мараться.
А