В погоне за счастьем полностью

Я развернулась и пошла следом за носильщиком к трапу. Уже на подходе к главной палубе я обернулась. Такси с Джоэлом Эбертсом выезжало за ворота. Я не поднимала взгляд выше уровня улицы. Посмотреть вверх — означало послать прощальный привет Манхэттену. Но мне не хотелось долгих проводов. Я хотела покинуть город тихо и незаметно.

Через семь дней теплоход «Коринтия» пришвартовался в Гавре. Я ступила на французскую землю, слегка пошатываясь после долгой морской качки. Сразу взяла такси до железнодорожного вокзала, где пересела на экспресс до Парижа.

Спустя неделю я выписалась из отеля на рю де Севр и переехала в маленькую atelier [66]на рю Кассет в Шестом округе. Там я прожила следующие четыре года. Поначалу я брала уроки французского и проводила дни в кинотеатрах и брассери [67]. Потом нашла работу в небольшом франко-американском рекламном агентстве на Елисейских Полях. Через коллег по работе я попала в сердце разрастающейся в Париже американской общины — это было время, когда франк заметно ослабел, ветераны войны чувствовали себя королями, а дома все продолжалась «охота на ведьм», поэтому неудивительно, что во французскую столицу активно стекались экспаты. Я не сразу прониклась идеей общения с соотечественниками. Но постепенно жизнь американской общины захватила и меня. Особенно после того, как на одной из вечеринок я познакомилась с Мортом Гудманом — исполнительным редактором «Пэрис геральд трибюн».

Где-то я определенно слышал ваше имя, — сказал он после того, как наспредставили друг другу.

Вы когда-нибудь работали в Нью-Йорке? — спросила я.

Конечно, — ответил он. — Я три года проработал в «Колльерз», прежде чем меня перевели сюда.

Что ж, когда-то я писала для журнала «Суббота/Воскресенье».

О черт, так вы та самаяСара Смайт, — обрадовался он и настойчиво пригласил меня на ланч на следующий день. К концу того ланча он предложил мне иногда появляться на страницах его газеты с каким-нибудь очерком.

Я продолжала штамповать рекламу для своего агентства, но раз в несколько недель приносила материал и в «Геральд трибюн». Через три месяца Морт Гудман снова пригласил меня на ланч и спросил, не хочу ли я попробовать свои силы в колонке.

По традиции у нас еженедельно публикуется очерк о жизни в Париже глазами американца — местный колорит, la mode du moment [68]… ну и все такое. Так вот парень, который занимался этим в последние два года, на днях был уволен за то, что четыре раза подряд сорвал сроки сдачи материала, и все из-за его романа с бутылкой. А это означает, что вакансия свободна. Тебе это интересно?

Разумеется, я сказала «да». Моя первая колонка вышла в свет седьмого ноября 1952 года… через три дня после того, как Эйзенхауэр победил Стивенсона в борьбе за президентский пост. Те выборы — и усиливающиеся позиции Маккарти — укрепили мою уверенность в том, что пока мне лучше всего находиться в Париже. К тому же мне нравился город. Нет, я не принадлежала к восторженным романтикам, которые млели от запаха свежеиспеченных багетов в местной boulangerie [69]. Для меня Париж был многогранным — одновременно грубым и тонким, изысканным и банальным. Как любое интересное явление, он был противоречивым. Сознавая свое грандиозное величие, Париж считал себя уникальным местом обитания и снисходительно даровал парижанам привилегию жить в нем. В этом смысле он напоминал мне Нью-Йорк, который тоже был абсолютно равнодушен к своим гражданам. Американцы, с которыми я здесь познакомилась и которые ненавидели Париж, возмущаясь его высокомерием, как правило, были выходцами из более скромных городов, вроде Бостона или Сан-Франциско, где местный beau mondeи люди, обладающие хотя бы какой-то властью, чувствовали свою избранность. Заносчивый Париж не признавал авторитетов. И это мне больше всего в нем нравилось. Экспатрианту здесь можно было не пыжиться и не стремиться прыгнуть выше головы. Достаточно было просто хорошо жить. Конечно, ты всегда чувствовал себя аутсайдером… но после всего, что произошло со мной в Нью-Йорке, я с облегчением принимала свою роль etrange [70].