Три предложения. Тридцать три слова Я снова перечитала их. Колко. Прямолинейно. И даже легкий намек на юмор в последней фразе. Язык был простым, не отягощенным словесной мишурой. Неплохо для начала. Очень даже неплохо.
Я потянулась к кружке. Залпом допила остатки кофе. Потом подошла к плите и налила еще. Я с трудом поборола вспыхнувшее во мне желание выбежать за дверь и вернулась к столу. Снова села за машинку. Пальцы тотчас принялись отбивать уже знакомую дробь.
Три предложения. Тридцать три слова. Полная машинописная страница обычно содержит около двухсот слов.
Что ж, продолжай, дописывай страницу. Осталось всего ничего. Черт возьми, ты написала тридцать три слова за десять минут. Чтобы выполнить норму из двухсот слов, тебе понадобится…
Четыре часа. Целая вечность. Четыре долгих, мучительных часа, в течение которых я изорвала пять листов бумаги, опустошила еще один кофейник, вдоль и поперек измерила шагами кухню, сгрызла один карандаш, оставила кучу пометок на полях и, наконец,
В тот вечер, после ужина, я побаловала себя бокалом красного вина, перечитывая написанное. Повествование показалось мне гладким. Язык был доступным (ну или, по крайней мере, не вызывал отвращения). В стилистике проскальзывала некоторая язвительность (но без пижонства). Действие разворачивалось стремительно. В нем чувствовалась динамика. И это был хороший старт.
Но ведь я написала всего одну страницу.
На следующий день я снова проснулась с восходом солнца. Быстрый завтрак, пешая прогулка по пляжу, кофейник на плите, и к половине девятого я уже сидела за пишущей машинкой.
К полудню у меня была написана вторая страница. Поздним вечером — перед тем, как лечь в постель, — я перечитала две законченные страницы. Вычеркнула около тридцати лишних слов. Сократила несколько чересчур занудных описательных пассажей. Переписала кондовое предложение, безжалостно удалила неудачную метафору («Его глаза соблазнительно сияли, словно маркиза бродвейского театра…»), заменив ее лаконичным: «У него был взгляд соблазнителя».
И чтобы не поддаться самобичеванию, отложила листы в сторону.
…И снова подъем с рассветом. Грейпфрутовый сок, тост, кофе. Пляж. Еще кофе. Письменный стол.
Я не вышла из-за стола, пока не закончила следующую страницу.
Постепенно вырисовывался рабочий график. Отныне мой день был подчинен распорядку и, главное, цели. После каждой страницы меня переполняло сознание исполненного долга. Все говорят о пьянящем восторге творческого процесса — все, кроме тех, кто когда-либо пробовал сочинять. Нет в этом ничего пьянящего. Это работа. И, как любая работа, доставляет удовольствие только по ее завершении. Ты испытываешь облегчение, лишь когда выполняешь свою дневную норму. Надеешься, что потрудился не зря. Но вот наступает завтра, и ты должен исписать еще одну страницу. Чтобы заставить себя работать, необходимо упрямство. Упрямство… и особое чувство уверенности. Я уже начинала понимать, что сочинительство — это, в некотором роде, самообман.
Страница в день, шесть дней в неделю. И после второй недели работы я отослала Эрику телеграмму:
Спустя двое суток на пороге моего коттеджа объявился курьер «Вестерн юнион» с ответом от Эрика:
Впервые за последние месяцы я не испытала грусти при упоминании о Джеке. Скорее это было уныние.
Еще одна неделя. Еще шесть страниц. Как обычно, воскресенье было моим выходным. К работе я возвращалась в понедельник. Если первые три недели я с трудом выдавала по странице в день — часами билась над конструкцией предложений, вычеркивала по сотне слов, — теперь мои пальцы буквально порхали по клавишам. В понедельник моим рекордом стали три страницы, в четверг их было четыре. Я уже не терзалась беспокойством о форме, структуре, ритме. Я просто гнала материал. Повествование захватило меня. Моя история сама рвалась на бумагу.