Он закатил глаза и сказал:
Чертовски верно подмечено.
Я выглянула в окно. Был погожий летний день. Голубое небо. Яркое солнце. Ни намека на мрачное будущее. В такой день все должно было казаться бесконечным, возможным.
Скажи мне, Эрик…
Да?
Это всегда так тяжело?
Всё.
Он засмеялся:
Конечно. Ты разве еще не поняла?
Иногда я думаю: смогу ли я когда-нибудь понять?
Он снова засмеялся:
Ты ведь и сама знаешь ответ на этот вопрос, не так ли?
Я неотрывно смотрела в окно, за которым открывался целый мир.
Боюсь, что да, — ответила я.
Что в Дадли Томсоне сразу привлекло мое внимание, так это его пальцы. Короткие, плотные, мясистые — совсем как сардельки. Уже потом взгляд оценил его крупное овальное лицо. Подбородок поддерживали два яруса жировых отложений. Образ дополняли редеющие волосы, круглые очки в роговой оправе и дорогущий костюм-тройка. Темно-серый, в широкую светлую полоску. Я догадывалась, что он сшит на заказ, уж очень ладно он сидел на его громоздкой фигуре. Кабинет был выдержан в стиле лондонского клуба джентльменов — деревянные панели, тяжелые зеленые бархатные шторы, массивный стол красного дерева, глубокие кожаные кресла. На самом деле все в Дадли Томсоне кричало об англофилии. И сам он казался безразмерной копией Т. С. Элиота [36]. Только, в отличие от мистера Элиота, он не был поэтом в одеянии английского банкира. Дадли Томсон был адвокатом по бракоразводным процессам — сотрудником фирмы «Потхолм, Грей и Коннелл», влиятельной юридической конторы, где Эдвин Грей-етарший был старшим партнером.
Дадли Томсон пригласил меня в свой офис для беседы. Это случилось через три недели после моей выписки из Гринвичского госпиталя. Я жила в квартире брата на Салливан-стрит, по ночам ютилась на его продавленном диване. Как и предупреждала старшая медсестра госпиталя, после выписки меня ожидала серьезная депрессия. Она не ошиблась. Практически все три недели я безвылазно просидела в четырех стенах, лишь изредка выходила в магазин за продуктами или на вечерний двойной сеанс в Академию музыки на 14-й улице. Мне действительно не хотелось быть среди людей — уж тем более среди подруг, замужних и с детьми. При виде детской коляски на улице я впадала в ступор. Не по себе становилось всякий раз, когда я проходила мимо витрины магазина для будущих малышей. Удивительно, но после той истерики в Гринвичском госпитале я ни разу не плакала. Вместо этого я испытывала тупую тоску, и мне не хотелось ничего, кроме как заточить себя в четырех стенах квартиры Эрика. Что, собственно, я и делала, с молчаливого 6лагословения брата, проводя время за чтением низкопробных триллеров или прослушиванием коллекции пластинок. Я редко включала радио. Не покупала газет. Не подходила к телефону (да он собственно, почти и не звонил). Эрик — самый терпеливый мужчина на планете — не высказывался вслух насчет моего отшельничества. Ненавязчиво интересуясь моим самочувствием, он ни разу предложил мне выйти вечером в город, развлечься. Не позволял себе и комментариев по поводу моего хмурого вида. Он знал, что со мной происходит. И знал, что должно пройти время.
Прошло три недели моего добровольного заточения, и вот я получила письмо от Дадли Томсона. В нем он объяснял, что будет представлять интересы семьи Грей в бракоразводном процессе, и попросил согласовать с ним удобное для меня время визита в его офис. Он сообщил, что я могу прийти в сопровождении своего адвоката, хотя считал, что для меня это неразумная трата денег, поскольку Греи намерены урегулировать все вопросы по возможности быстро.
Найми адвоката, — посоветовал Эрик, когда я показала письмо. — Они хотят отделаться с максимальной для себя выгодой.
Но мне действительно ничего от них не нужно.
Ты имеешь право на алименты… или, по крайней мере, серьезную компенсацию. Это минимум из того, что эти мерзавцы должны тебе.
Я бы предпочла не связываться с ними…
Они использовали тебя…
Да нет, что ты.
Они использовали тебя в качестве инкубатора и…
Эрик, прекрати, не надо обращать это в драму с классовой подоплекой. Тем более что мы с Греями — представители одного класса.
И все-таки ты должна выжать из них как можно больше.
Нет, это было бы неэтично. И к тому же не мой стиль. Я знаю, чего я хочу от Греев. Если они дадут мне это, тогда я буду считать, что дело закрыто. Поверь мне, сейчас я больше всего хочу избавиться от мрачных мыслей.
По крайней мере, найди какого-нибудь ушлого адвоката, чтобы бился за твои интересы…
Мне никто не нужен. Таково мое кредо, Эрик. Отныне я не хочу ни от кого зависеть.
Итак, я назначила встречу с мистером Томсоном и появилась в 1 кабинете без адвокатского сопровождения. Его крайне удивило это обстоятельство.
Признаться, я рассчитывал увидеть вас сегодня хотя бы с одним советником, — сказал он.
В самом деле? — парировала я. — И это после того, как вы сами посоветовали не тратиться на адвоката?
Он наградил меня улыбкой, обнажив плохую работу дантиста (верный признак его глубокой англофилии).\