— А в чем? — против воли заинтересовалась она, смягчаясь. В отличие от большинства мои друзей и сокурсников, питавших к моему таланту здоровый и порой замешанный на зависти скептицизм, Миринэ всегда мне верила. Чем я порой беззастенчиво пользовался.
Вот, например, как сейчас.
— В зловредном нраве, конечно же!
— Мио!
Сложно описать, сколько было в этом крике возмущения. Я увернулся от обещанного заклинания и отбежал. Гнева Миринэ я опасался. Она была прекрасной чародейкой — тонко чувствующей льнущую к ней силу и мечтающий воплотиться ее волей мир. Учились мы одному и тому же, и она отлично знала все уловки, к чему я мог прибегнуть. Поэтому, едва уйдя от еще одного диссонанса — невидимого, всколыхнувшего верхние Грани лишь дрожью воздуха, но ударившего по струнам ветра ужасным не-созвучием — я поспешно вскинул руки:
— Сдаюсь!
Миринэ побледнела так резко, что я испугался. Эмоции, отражающиеся на ее лице, сменялись быстрее, чем я успевал их прочитать. Ужас, неверие, страх, смятение, осознание… боль.
— Так это правда? — ее тихий, едва слышимый голос прозвучал надтреснуто, сломлено. — Значит…
Она не договорила. Замолчала, оборвав себя, и порывисто шагнула ко мне. Легко, едва ощутимо, самыми кончиками пальцем коснулась щеки, заглянула в глаза. И, проведя тыльной стороной ладони по лицу, прошептала:
— За что?
Бескрайнее море, плескавшееся в ее глазах, тревожно потемнело.
…Провела — и замерла, не отнимая руки.
Я осторожно взял ее ладонь в свою.
— Не сейчас, Миринэ.
Еще один взгляд — долгий, пронзительный — и она отвернулась. Отошла на несколько шагов, зябко охватила себя за плечи.
— «Не сказитель»… — прошептала Миринэ, и вновь порывисто обернулась. Платье захлестнулось вокруг бурливым водоворотом. В глазах — темнота предгрозового моря. — Мы обречены.
— Но есть и другие…
— Нет! — оборвала она меня. — Никого нет. Мы ищем уже второе десятилетие. Сказителей нет, ни одного. Это — конец.
— Быть не может. Как вы… — и, осекшись, быстро заговорил, ослепленный неожиданной догадкой: — Те розыскные листы, они ваши? Вы искали меня?
— Розыскные листы? Я не понимаю, о чем ты.
— Неважно! — оборвал ее я, не желая вдаваться в объяснения. Не угадал. — Тогда как вы искали?
— Мы пели зов. Даже если бы сами elli-e не услышали,
— Я её не слышал.
— Ты больше не сказитель, — резко и зло бросила она. И осеклась, увидев, как я бессильно сжал кулаки: — Прости, я…
— Двадцать лет… — взяв себя в руки, начал я, уйдя от слишком болезненной для меня темы. — Двадцать лет! Вы так долго знаете о пробуждении драконов и никому ничего не сказали?
— А что нам было говорить? То, в чем даже у нас нет уверенности, только догадки? Если бы мы могли сами услышать Песнь… но Сумеречные не дадут нам ступить и шагу.
— Разве у вас не перемирие?
— Да, перемирие, — раздраженно согласилась Миринэ, отвернувшись. Бессмысленно, бесцельно сделала два шага. Остановилась — и, не оборачиваясь, с горечью пояснила: — Мы не трогаем их, а они — нас. Сумеречные не верят никому из Зарерожденных. Что мешает нам отправить на Жемчужные Берега кого-то, подговоренного лордом-хранителем Перевала? Только честное слово, а оно уже давно обесценено ложью. Предатель среди нас уже есть, с нас — ответный удар.
— Предатель от Сумеречных? — неверяще переспросил я. — Среди вас?
— Верно, что в Час драконов никому нельзя верить.
— Как бы то ни было, — настойчиво повторил я, нарушив тяжелую, давящую, повисшую между нами тишину. — Известите других. Лазурную Гавань, Холмы, Вольные Степи… Вместе вы найдете сказителя.
Она только покачала головой.
— Не найдем, Мио. Не стоит обманываться.
— Вы, как всегда, решительны и готовы к действию, — съязвил я, задетый ее последней фразой. О чем тут же пожалел.
Миринэ стремительно обернулась. Волосы взметнулись темно-каштановой волной, растрепав безупречную прическу.
— Осторожнее в словах. Помните, с кем Вы говорите, elli-e taelis.
— Миринэ, — быстро начал я, не давая перебить себя и надеясь, что она выслушает, — вы напрасно опускаете руки. Сейчас нельзя ждать. У нас так мало времени, чтобы успеть, и так мало шансов. Еще не поздно, просто не может быть поздно! Поверь мне.
— Что мне сказать о твоем приходе? — сумрачно взглянув на меня, спросила Миринэ. Холодно, спокойно. Равнодушно. Как с чужим.
Действительно — что? Я не ответил. Не знал, что ответить.
Она медленно, с текучей неспешной грацией, подошла ко мне — и остановилась рядом, смотря ровно перед собой.
— Совет ждет.
— Что сказала Воля? — стараясь говорить ровно, почти безразлично, спросил я.
Спросил — и внутренне сжался, слишком хорошо зная, каким будет ответ.
— Воля, — начала Миринэ, подняв на меня взгляд, тяжелый и тревожный, — не сказала ничего. А ветер пел о приходе сказителя.
Беспощадно правдиво, невозможно жестоко. Ожидаемо — и все равно слишком больно. Я злился на себя за эту слабость, но ничего не мог поделать. Какая-то детская обида каждый раз овладевала мной, когда
Детская обида, детские непрекращающиеся «почему»…
