В погоне за звуком полностью

– Это очень интересная точка зрения. Остановившись на возможных причинах происхождения столь захватывающего и в то же время загадочного явления, как музыка, мы предполагаем, что функция «крика, что стал песней» – это коммуникация и утверждение себя в полном опасностей мире. Предназначение музыки определено человеком еще на заре цивилизации и является следствием его основных потребностей, а потому, вопреки ожиданиям многих оно не изменилось и сегодня. Я часто называл некоторую, прежде всего концертную музыку, в том числе и собственного сочинения, «звучащей скульптурой». Думаю, слово «скульптура» довольно точно передает смысл моего музыкального замысла: слух воспринимает тембры и звуки, сочиненные композитором, точно так же, как ладонь ощущает поверхность камня. Ухо воспринимает звуковой материал аналогично осязательным ощущениям от прикосновения к скале или мраморной глыбе. Я прошу, не слушайте так, как привыкли. Почувствуйте звук, как если бы у него была форма, как будто вы любуетесь скульптурой.

– Я столкнулся с этой проблемой при анализе некоторых твоих произведений. Как честно и максимально понятно донести до читателя суть музыкальной композиции? Пытаясь найти слова, чтобы передать непередаваемое, я колебался между структурным описанием, определяющим и анализирующим отдельные элементы, микро- и макроструктуры и часто используемые схемы, и семантическим анализом, который сводится к субъективным особенностям моего восприятия.

Например, слушая твой «Четвертый концерт», я представлял себе песочное торнадо – но это исключительно мои личные ассоциации. И таким образом я почувствовал контакт с материей. Так как же к ней прикоснуться? Возможно, вместо того чтобы искать коммуникативные, лингвистические средства, лучше донести до читателя чувственный, пожалуй, даже синестетический опыт[53] при помощи собственных свободных ассоциаций, приобретающих символический смысл.

Допустим, у нас в руках тяжелая каменная глыба. Сколько ни старайся вступить с ней в диалог, ответа мы не добьемся. Вместо этого мы можем положиться на тактильные ощущения, особенности которых обусловлены как нашей личностью, так и культурными традициями, многовековым опытом человечества и даже, по мнению некоторых, «коллективным бессознательным». Другими словами, объект обнуляется и лишается конкретного значения: мы сами придаем это значение, определяя предназначение объекта и его место в мире.

– Кажется, ты говоришь о «проекции». И правда, в твоем описании «Четвертого концерта» много личного. Такой подход, когда слушателя вынуждают к интерпретации произведения, сегодня нередок, поскольку вместо того, чтобы дать готовое недвусмысленное толкование, композитор представляет публике так называемый «звуковой объект».

– Как в таком случае осуществляется коммуникация между композитором и слушателем?

– Все зависит от замысла композитора, от контекста и от нашего прочтения. Универсального решения не существует.

Пережив идеологическую диктатуру как в музыке, так и в обществе в целом, мы развили более свободные музыкальные языки, в то же время сохранив научно значимый элемент творческого процесса. При этом творчество выходит за жесткие рамки жанра и не ограничено ничем, кроме личности автора и контекста.

Сегодня вопрос не в том, необходима ли коммуникация, а в том, как и с кем коммуницировать. Понимание публики для меня не менее важно, чем личные творческие искания. Скажу больше: понимание и творческий поиск могут идти рука об руку.