Несмотря на маленький рост, у тети Фиги был крупный рот, большие глаза и очень громкий голос. А еще — экстравагантная внешность, упорное нежелание поддаваться безжалостному времени и полное отсутствие провалов в памяти и колебаний. Она ко всему на свете относилась с изрядной долей презрения — единственная черта, роднившая ее с Анри. Вместо «пожалуйста» она говорила «прошу вас» и любую ситуацию умела повернуть в свою пользу. Даже свое кожное заболевание — Алиса никак не могла запомнить его название, что-то такое на «о», как город в Южной Америке, — превратила в достоинство: ни у кого нет, а у нее есть. Лицо и тело у нее постепенно покрывалось белыми пятнами неправильной формы, напоминающими окрас коровьей шкуры. Когда они сольются в одно, она побелеет вся целиком, но пока любой желающий мог разглядывать причудливые двухцветные картины, покрывшие ее руки. «Моя кожа — произведение искусства, — любила повторять она и, демонстрируя англофилию, добавляла: —
Все дружно взялись помогать Клотильде убирать со стола. Она совсем расклеилась, разбила блюдо, после чего удалилась к себе в спальню. Почти сразу за ней ушел Пьер, и больше их не видели.
Алиса с Венсаном вышли глотнуть воздуха, оставив Фигу и Анри в гостиной за партией в рами, сопровождаемой взаимными оскорблениями. Младшее поколение, заключившее перемирие, укрылось где-то в глубине дома, копя силы для противостояния очередным придиркам взрослых.
На улице стояла плотная сырость и пахло туманом. От холода слезились глаза. В такую погоду и подхватывают воспаление легких. Алиса потуже затянула на шее шарф. Они молча дошли до набережной. Она не открывала рта, ждала, чтобы Венсан заговорил первым. Он был трудный человек, быстро загорался и гас, словно рождественская елка, включая свои внутренние огни только тогда, когда считал нужным. «Как будто батарейки экономит», — злобно подумала Алиса. Не случайно люди, знавшие его недостаточно хорошо, уверяли, что у него гибкий ум.
— Не замерзла? — спросил он.
Венсан шагал позади Алисы и размышлял о том, что они видятся все реже и реже.
— Нет, — не оборачиваясь бросила она.
— Что тут у вас днем-то произошло?
— Я виделась с матерью и не получила от этого большого удовольствия. Если честно, мне не понравилось глазеть на мертвое тело. И мне было все равно, кто это мертвое тело — моя мать или кто-то еще.
— Ты так думаешь?
— Слушай, хоть ты-то не начинай, ладно? Я не убита горем. Изо всех сил стараюсь найти в себе хоть что-нибудь похожее на скорбь, но это бесполезно. Я ничего не чувствую.
— Ну, нам не дано управлять своими чувствами… Хотя было бы логично, если бы ты опечалилась.
Алиса ничего не ответила. На набережной царил полярный холод. Река медленно и бесшумно двигалась вперед, словно живое существо, влекомое неведомой целью. Венсан обнял ее. Глядя из-за плеча, она видела, как в каком-то окне опустилась штора и сразу за тем погас свет.
— На меня что-то сыплется, — сказала она.
Венсан вздохнул и выпустил Алису.
— Ты совершенно права. Снег пошел.
У него зазвонил телефон, и он отошел на несколько шагов. Алиса ждала, следя глазами за хороводом крошечных белых звездочек, кружившихся в синеватой тьме. Больше всего на свете она любила снег. Настоящий, живой снег и снег на полотнах художников и на фотографиях, снег в городе и в горах, снег, хлопьями оседающий в стеклянных шарах и тяжелой шапкой лежащий на еловых лапах. «Все это неспроста», — мелькнуло у нее. Толкование всевозможных знаков давно вошло у нее в привычку, и эта привычка особенно настоятельно напоминала о себе в периоды усталости, когда слабели защитные барьеры и моральные устои. Венсан закончил разговор. Она подошла к нему и присела рядом на скамью — летом такую удобную, а теперь заиндевелую.
— Завтра вечером мне надо быть в Париже, — голосом, лишенным всякого выражения, произнес он. — Так что сочельник проведете без меня. Я вернусь утром двадцать пятого.
