В поисках Божества полностью

Религиозное движение, созданное Манесом и носящее его имя[594], выходит из области нашего исследования. Жизнь и деятельность Манеса протекли в Персии, вне того эллино-римского мира, в котором развернулась история христианства; основатель манихейства уже давно закончил свою жизнь мученической смертью[595], когда учение его стало распространяться на Западе и оказало влияние на христианскую мысль; с IV века это влияние было настолько сильно, что следы его в христианском миросозерцании не изгладились доныне. В первоначальном своем виде учение Манеса близко подходило к парсизму: в основе его было понятие о вечной борьбе двух первобытных и равносильных начал — Света и Тьмы. Области Света и Тьмы сами по себе беспредельны, как вечность, — но одной своей стороной они соприкасаются, и в этой точке соприкосновения происходит смешение противоположных элементов, дающее толчок творческой эволюции бытия; в этом неестественном смешении противоположных начал лежит разгадка мирового зла, конец которого — в освобождении духа от материи, Света от Тьмы, для возвращения к первобытной обособленности и покою. Суровый, ничем не прикрашенный дуализм этих теорий несколько смягчался по мере распространения манихейства к западу от своей родины; в христианском мире оно нашло себе родственные воззрения в некоторых гностических сектах, в особенности в маркионизме, с которым почти слилось — с тем большей легкостью, что строгая этика манихейства, основанная на презрении и ненависти ко всему материальному, также встречала сочувствие в маркионитских кругах, где, как мы видели, царил строжайший аскетизм. В этом виде манихейство получило широкое распространение наравне с христианством и местами успешно соперничало с ним. Церковный авторитет не замедлил прозреть надвигающуюся опасность и поднял знамя борьбы против манихейских идей, но влияние их было неотразимо. Один из величайших мыслителей Западной Церкви, Августин, в течение долгих лет был манихеем, и даже после окончательного перехода в лоно Церкви не мог вполне отрешиться от дуалистических воззрений: они сказывались в его мрачных представлениях о первородном грехе, в том понятии о предопределении, которое было внесено Августином в богословское мышление христианства западного. Манихейство существовало наряду с Церковью в виде самостоятельной секты в течение нескольких веков, но и в среде самого христианства оно порождало расколы; в преемственной связи с ним находились учения павликиан, богомилов и др. на Востоке, а на Западе его филиацию можно проследить до средневековых дуалистических сект, вроде альбигойцев XII века. Но еще интереснее следы этого дуализма в учении самой Церкви, в постепенном развитии идеи дьявольской силы, постоянно препятствующей торжеству Божественной благодати. Если Церквь II в. уже осуждала учение Оригена о конечном искуплении дьявола и примирении его с Всеблагим Божеством, то в Церкви последующих веков сатана приобретал все большее значение и почти дорос до представления о неизбежной и всемогущей враждебной силе, вечно оскверняющей Божий мир…

Но мы опять далеко отвлеклись от нашего обзора гностических систем. Мы попытались вкратце очертить судьбу гностических идей в дальнейшей эволюции христианской догматики, однако подробное рассмотрение этой эволюции уже не входит в рамки настоящего очерка. Нам удалось лишь выяснить, что гностицизм был побежден и отвергнут только с формальной стороны, что заложенные в нем идеи не умерли для христианского сознания, что полное отрешение от них было невозможно для христианства, выросшего на той почве пламенного Богоискательства, в котором была суть и смысл гностицизма. Даже в главнейшем вопросе, выдвинутом гностиками и безусловно отвергнутом Церковью, — в вопросе о необходимости особого посвящения для уразумения высших тайн Божественного Откровения, — победа Церкви и ее идеалов общедоступной мировой религии была только призрачной: основная мысль гностического посвящения уцелела в христианском монашестве, в том идеале созерцателя-аскета, в котором Церковь признала свой высший идеал и одно из драгоценнейших украшений.