Хьюго же просто странно смотрит на нее, а потом игнорирует. Вместо этого он смотрит на Люка, который достает остатки из сумки.
– Хочешь?
– Если вас поймают с этим, вас исключат, – Хьюго зловеще напоминает свою маму, и если бы я все еще с ним разговаривала, я бы ему это сказала. Кроме того, он сам не пай-мальчик, который никогда не пробовал дури. Он обычно предпочитает траву, а не порошок.
Но Миранда тут же начинает паниковать.
– Нельзя, чтобы меня исключали! – истерично говорит она. – Я еще даже СОВ не сдала!
– Тебя не исключат, – вяло говорю ей я. Кайф начинает быстро испаряться.
– Мне нельзя! – снова говорит она. – Мама и папа меня убьют! Мередит, нельзя, чтобы нас исключали!
– Заткнись, Миранда, – говорю я, теперь уже раздраженная. – Никого не исключат.
– Вас исключат, если узнают, что вы делали, – заносчиво говорит Хьюго и смотрит прямо на меня.
Я смотрю на него и думаю, говорить ему что-нибудь или нет. В конце концов я не могу сдержаться.
– Ну и что, пойдешь настучишь на меня?
Хьюго усмехается, по-настоящему усмехается, и говорит:
– А какой в этом смысл? Как будто кому-нибудь есть дело, исключат ли тебя, – он останавливается на мгновение, а потом добавляет. – Даже твоим собственным родителям будет плевать.
Никто ничего не говорит. Все или слишком шокированы, или слишком трусят, чтобы что-то говорить, а я не могу ничего придумать. Так что я просто смотрю на него, а он смотрит на меня. И у нас война взглядов, как обычно бывало с тех пор, как нам было по восемь. И он побеждает.
– Это правда, вы знаете, – говорит он, когда я сдаюсь и отворачиваюсь. Он говорит уже не со мной, он говорит это всем. – Ее родителям насрать, что она будет делать. Они, наверное, и не заметят, если ее выпнут.
– Просто заткнись, ладно? – внезапно говорю я, встаю и иду прямиком к двери. – Ты победил, хорошо? Я сдаюсь! Извини, что разрушила твою гребаную жизнь или что ты там думаешь я сделала, – я останавливаюсь на секунду и поворачиваюсь. – Просто оставь меня в покое, хорошо?
Хьюго смотрит на меня с каменным и совершенно не сочувствующим лицом. Но глаза его выдают, и он выглядит так, будто сейчас скажет что-то извиняющееся. Но он этого не делает. Он просто позволяет мне уйти. Они все позволяют мне уйти. Я жду, что хоть кто-то, Лидия, черт, пусть даже Далтон, пойдет за мной и попытается остановить. Чтобы Лидия сказала, что все будет хорошо, и навсегда осталась моим другом, или Далтон попытался снова залезть мне под юбку. Я имею в виду, это не секрет, что я всегда распущеннее, когда под кайфом. Но нет. Никто за мной не идет, поэтому я просто спускаюсь по лестнице, а потом назад в девичье крыло.
На хер его. На хер их. На хер это все. Я ненавижу это место и всех здесь. Не могу дождаться, когда уйду отсюда. Я почти хочу, чтобы меня отчислили. Тогда я смогу убраться отсюда и никогда больше не видеть всех этих людей. Кроме Хьюго, конечно, которого я буду видеть на каждое Рождество, на каждой свадьбе и на каждый похоронах всю оставшуюся жизнь. Конечно, я легко могла бы исчезнуть из своей семьи. Я могла бы сбежать в Америку или Австралию и оставить их всех позади. Как сказал Хьюго, всем ведь на меня плевать.
Я велю себе не плакать, но, когда я подхожу к спальне, слезы уже текут по щекам. Я даже не знаю на самом деле почему. Я имею в виду, я слышала вещи и позлее с тех пор, как вернулась в Хогвартс. Сейчас не так часто, очевидно, потому что люди слишком боятся продолжать мне грубить. Но это не значит, что они не были злы ко мне раньше или что я была глухой и не слышала, что люди шепчут за моей спиной. Так что я не знаю, почему я расстроена сейчас.
К сожалению, комната не пуста, когда я поднимаюсь. Я почти иду прямиком в туалет, но не делаю этого. Я просто хочу в постель. Аманда одна в комнате, и она у своей кровати, заглядывает в сундук. Она смотрит на меня, но я не обращаю на нее внимания, раздеваюсь и роюсь в своем сундуке, ища что-нибудь, чтобы накинуть. Нахожу старую футболку и бесцеремонно натягиваю ее через голову, прежде чем забраться в постель и закрыть за собой полог.
Я утыкаюсь лицом в подушку и тщетно пытаюсь подавить рыдания, которые теперь свободно разносятся. Я могу услышать напряжение, которое, вероятно, испытывает Аманда, хотя от нее не доносится ни звука. Я уверена, она там в штаны делает от счастья. Видеть меня плачущей – да это, наверное, просто воспоминание гребаного года для нее. Блядь. Я стараюсь заставить себя прекратить, но это бессмысленно. Я не могу. Чем сильнее я стараюсь заставить себя прекратить, тем быстрее падают слезы. И от того, что мое лицо прижато к подушке, мне еще и тяжело дышать.
Я просто хочу умереть.
– Лили? – голос Аманды звучит мягко и застенчиво. Она кажется нервной, и я ненавижу ее еще больше.
Я ничего не говорю. Я просто продолжаю плакать и полностью ее игнорирую. Потом я слышу шаги, и ее голос доносится прямо из-за штор.
– Лили, ты в порядке?
– Оставь меня в покое! – горестно говорю я, хотя не уверена, что она меня поняла, потому что я говорю в подушку, и мой голос приглушен.
Но она не слушает.
