К тому времени, в середине лета 1916 года, работа в наших группах принимала всё более напряжённые и новые формы. Гурджиев проводил большую часть времени в Петербурге, уезжая в Москву лишь на несколько дней и возвращаясь оттуда с двумя или тремя своими московскими учениками. Наши лекции и встречи к тому времени уже утратили свой формальный характер; мы всё лучше узнавали друг друга, и хотя существовали небольшие трения, в целом мы представляли весьма компактную группу, объединённую интересом к новым идеям, которые мы узнавали, и к открытым перед нами новым возможностям знания и самопознания. В то время нас было около тридцати человек; встречались мы почти каждый вечер. Несколько раз приезжавший из Москвы Гурджиев устраивал совместные поездки в деревню и пикники, где мы ели шашлык, — который почему-то совсем не был известен в Петербурге. В моей памяти сохранилось воспоминание о поездке на Островки, вверх по Неве. Я особенно запомнил её потому, что во время этой поездки внезапно понял, зачем Гурджиев устраивает такие, казалось бы, бесцельные развлечения. Я сообразил, что он всё время наблюдает за нами, что многие из нас раскрывают в этих поездках совершенно новые аспекты своей личности, которые на формальных встречах в Петербурге оставались скрытыми.
Мои встречи с московскими учениками Гурджиева уже ничуть не были похожи на первую встречу весной прошлого года; теперь они не казались мне нарочитыми, и мне не представлялось, что они играют заученную наизусть роль. Наоборот, я с интересом ожидал их приезда и старался узнать от них, в чём состоит их работа в Москве, что новое, неизвестное для нас сказал им Гурджиев. От них я узнал много такого, что позднее очень пригодилось в моей работе. В новых беседах с ними я видел развитие определённого плана. Мы должны были учиться не только у Гурджиева, но и друг у друга. Я начал понимать группы Гурджиева как школу какого-то средневекового живописца, ученики которого жили и работали вместе с ним, учились у него и друг у друга. Кроме того, я понял, почему во время нашей первой встречи московские ученики Гурджиева не могли ответить на мои наивные вопросы: "На чём основана ваша работа над собой?", "Что составляет изучаемую вами систему?", "Каково происхождение этой системы?" и т. п.
Теперь я понял, что на эти вопросы нельзя было ответить. Чтобы понять это, нужно
Однако новые люди появлялись лишь на больших встречах с участием Гурджиева. Встречи же первоначальной группы происходили тогда отдельно. И было понятно, почему так должно быть. Мы уже начали освобождаться от самоуверенности, начали узнавать всё то, с чем люди подходят к работе, и могли понять Гурджиева лучше, чем прежде.
