Я никак не могла привыкнуть к жизни в Москве. По вечерам я садилась на подоконник, прислонялась лбом к холодному стеклу и разглядывала машины с яркими огнями, проезжающие по шоссе, щедро освещенному желтым светом фонарей. Огни расплывались в лужах, светились яркие неоновые вывески, город не ложился спать, и небо здесь не бывало темным по ночам, как везде, где мы жили раньше. Теперь, проснувшись в любой час ночи, можно было видеть рыже-коричневое небо, подсвеченное тысячами фонарей большого города.
Каждый вечер я ждала у окна маму, которая должна была вот-вот прийти с работы. Это была новая и непривычная для нее работа. Раньше мама трудилась в детских садах, домах культуры и школах, занималась музыкой с детьми, а в Москве ей пришлось устроиться в бухгалтерию военной части, где теперь работал папа, и она, проделывая долгий путь до работы и обратно, погружалась в незнакомый мир дебетов и кредитов, цифр, отчетов и платежей. Она, музыкальный работник по образованию и призванию, с тоской в глазах осваивала компьютер и свою новую городскую жизнь.
С работы мама добиралась домой на автобусе, но до остановки ей нужно было пройти темный участок вдоль железнодорожных путей, где редко встречались прохожие. Обычно мама выходила с работы вместе со своими коллегами, и они вместе шли до остановки, чтобы разъехаться по разным направлениям.
В тот вечер мама оказалась на улице одна. Моросил дождик, мама раскрыла зонт и быстрым шагом поспешила по тропинке вдоль путей. Ее не насторожил мужчина, шедший навстречу, и она уже собралась перейти рельсы в сторону остановки, как мужчина приставил нож к ее горлу и приказал отдать ему все деньги и украшения. Мама оцепенела и отдала ему все – и кошелек с только что полученными новенькими купюрами, и золотые серьги, подарок папы, и даже часы, которые никакой ценности не имели, но грабителю они приглянулись, и он жестом указал на них, мол, тоже снимай.
Мама пришла домой, села на стул, не сняв верхнюю одежду, и попросила налить ей чего-нибудь покрепче. Дедушка уступил ей баночку пива, другого спиртного дома не было.
После этого случая по вечерам я ждала маму с работы еще сильнее. Я просила Бога защитить ее от грабителей и маньяков и проводить домой живой и невредимой. Впервые в жизни я столкнулась с отчетливым страхом потерять маму. И для моего спокойствия мама завела привычку звонить с рабочего телефона на наш городской номер перед выходом с работы, чтобы мы знали, что она выезжает и через полчаса будет дома. После разговора с мамой я занимала место у окна и не уходила со своего поста до тех пор, пока она не появлялась на пороге.
Моя новая школа находилась в соседнем дворе, и родители отдали меня туда, чтобы я могла сама возвращаться домой после занятий. «Ты должна зацепиться в этой школе, иначе я не знаю, что нам делать. Мы с отцом должны работать и не сможем водить тебя в другую школу», – заявила мама. В новой школе мне не понравилось. Дети в классе шушукались, когда учитель представляла меня. И я чувствовала, как холодеют руки и щеки предательски наливаются краской. Я казалась себе неловкой деревенщиной, потому что девочки были одеты гораздо лучше меня. На переменках они смеялись над своими шуточками, а я сидела одна в сторонке. Я не была стеснительной, но чувствовала себя не в своей тарелке. Мне не о чем было говорить с ними.
Позже выяснилось, что у меня «смешной акцент». Отучившись несколько лет в белорусской школе и очутившись в Москве, я узнала, что неправильно произношу звук «г»: девочки постоянно поправляли меня и говорили «у нас не принято гэкать». Я замолкала и следила, чтобы в моих словах эта буква не попадалась.
Наступила весна, и я пришла в школу в красных резиновых сапогах. Одноклассницы разглядели их еще у ворот в школу и целый день отпускали шуточки на тему «кот в сапогах», «собралась за грибами?» и «ты что, в детский сад пришла?». Им было так весело, что они никак не могли успокоиться. А я изо дня в день продолжала ходить в школу в красных резиновых сапогах, потому что на дождливую погоду у меня не было другой обуви.
Со временем мы с одноклассниками подружились. Меня перестали подкалывать, я избавилась и от акцента, и от красных сапог. Меня приняли за свою. Я хорошо училась, и меня часто ставили в пример и хвалили. Единственный предмет, с которым возникали сложности, – немецкий язык. В Беларуси я учила английский, а когда мы переехали, то выяснилось, что в моей новой школе – немецкий. Поэтому мама наняла мне репетитора, чтобы к окончанию учебного года я смогла написать контрольный диктант хотя бы на тройку. После уроков я шла в кабинет иностранных языков, и мы с учительницей занимались немецким. Каждый день на протяжении четырех месяцев. И эти занятия дали свои плоды: как и предполагала учительница, я написала диктант на тройку – и была переведена в следующий класс. Это была огромная радость для нашей семьи, потому что поначалу у мамы были сомнения, потяну ли я сильную программу и новый язык в спецшколе. И я не подвела.
