Но когда она предъявила свой билет на Северном вокзале, ей было сказано — возмущенно, громко, неприязненно, — что он просрочен.
— Видите, мадам, — до двадцать девятого мая. А сегодня у нас тридцатое, верно? Так что… — Выразительное пожатье плечами.
Линда окаменела от ужаса. От ее восемнадцати шиллингов шести пенсов осталось шесть шиллингов три пенса — поесть, и то не хватит. Она никого не знала в Париже, не имела ни малейшего представления, что ей делать — в голове у нее мешалось от усталости и голода. Она стояла, застыв на месте, словно статуя отчаянья. Ее носильщику надоело топтаться возле статуи отчаянья; он поставил вещи у ее ног и, ворча, удалился. Линда опустилась на свой чемодан и расплакалась — подобной катастрофы с ней еще не случалось. Она плакала все горше, она не могла остановиться. Люди сновали мимо взад-вперед, будто рыдающая дама — самое обычное явление на Северном вокзале.
— Бесы! Сущие бесы! — рыдала она.
Отчего она не послушалась отца, зачем только понадобилась ей эта мерзкая заграница? Кто придет ей на помощь? В Лондоне, она знала, было специальное общество, берущее на себя заботу о дамах, очутившихся в бедственном положении на вокзале — здесь, скорее уж, будет общество для поставки их в Южную Америку. Того и жди, что подойдет кто-нибудь, какая-нибудь безобидная на вид старушка, всадит в нее шприц — и она канет навсегда в безвестность.
Она заметила краем глаза, что рядом кто-то стоит — не старушка, а невысокий, коренастый француз, очень темный брюнет, в фетровой черной шляпе. Стоит и смеется. Линда, не обращая внимания, продолжала рыдать. Чем безутешнее она рыдала, тем безудержнее он закатывался смехом. Теперь ее слезы были слезами ярости, а не жалости к себе.
Наконец она сказала — предполагалось, что гневным и внушительным голосом, а получился дрожащий писк сквозь носовой платочек:
— Оставьте меня в покое.
Вместо ответа он взял ее за руку и, потянув, привел в стоячее положение.
— С добрым утром, — сказал он по-французски.
— Будьте добры оставить меня в покое, — сказала Линда уже не так убежденно: нашелся все же человек, который проявляет к ней хоть какой-то интерес. И тут она вспомнила про Южную Америку. — Имейте в виду, пожалуйста, что я не белая рабыня. Я — дочь очень важного английского аристократа.
Ответом был взрыв оглушительного хохота.
— Догадываюсь, — сказал француз на почти безупречном английском языке, каким говорят, когда знают его с детства. — Для этого не нужно быть Шерлоком Холмсом.
Линда почувствовала легкую досаду. Англичанка за границей может гордиться своей национальностью и своей добродетелью, но не обязательно, чтобы это так явственно бросалось в глаза. Он между тем продолжал:
— Француженка, увешанная внешними свидетельствами благосостояния, никогда не будет лить слезы, сидя на чемоданах в такую рань на Северном вокзале. Что касается белых рабынь, то при них всегда непременно есть защитник — у вас же в настоящее время защита совершенно очевидно отсутствует.
Это звучало резонно; Линда несколько успокоилась.
— А теперь, — сказал он, — я приглашаю вас на ланч, но сначала вы должны принять ванну, положить на лицо холодный компресс и отдохнуть.
Он взял ее вещи и пошел к такси.
— Садитесь, прошу вас.
Линда села. Она была далеко не уверена, что это не начало пути в Буэнос-Айрес, но что-то заставило ее делать так, как он говорит. Способность к сопротивлению в ней иссякла, к тому же она, честно говоря, не видела иного выхода.
— Гостиница «Монталамбер», — сказал он шоферу такси. — Улица Бак. Приношу вам извинения, мадам, что не везу вас в «Риц», но у меня такое чувство, что сейчас вам больше подойдет по атмосфере гостиница «Монталамбер».
Линда сидела в своем углу очень прямая, очень, как она надеялась, чинная. Приличные случаю слова не шли на ум, и она молчала. Спутник ее мурлыкал себе под нос какую-то песенку и, казалось, забавлялся от души. Когда приехали в гостиницу, он снял ей номер, велел лифтеру проводить ее, велел concierge[72], чтобы ей подали café complet[73], поцеловал ей руку и сказал:
— Пока что — до свиданья, а около часа я заеду и повезу вас на ланч.
Линда приняла ванну, позавтракала и легла. Когда зазвонил телефон, она спала так крепко, что ей стоило труда проснуться.
— Вас ждет один господин, мадам.
— Скажите, что я иду, — сказала Линда, но ей потребовалось добрых полчаса, чтобы собраться.
— А! Вы заставляете меня ждать, — проговорил он, целуя ей руку или, по крайней мере, обозначив эту процедуру — начав подносить руку к губам и внезапно уронив ее, — это хороший признак.
— Признак чего? — Его двухместный автомобиль ждал у дверей гостиницы; Линда села в него. Она почти вернулась уже в нормальное состояние>
— Ну, мало ли, — сказал он, включая сцепление, — хорошая примета, знак того, что наш роман будет долгим и счастливым.
Линда мгновенно исполнилась крайней неловкости и английской чопорности.
— У нас нет никакого романа, — сказала она натянуто.
— Меня зовут Фабрис, а вас как — можно узнать?
— Линда.
— Линда! Что за прелестное имя! У меня они обычно продолжаются пять лет.
