У меня екнуло сердце, но я был слишком сосредоточен, пытаясь сохранить хладнокровие, а Мэрилин не произнесла больше ни слова, пока мы не уселись за кухонным столом, на котором возвышались большущий заварочный чайник и огромное блюдо с ломтями черного хлеба домашней выпечки, толсто намазанными маслом. К моему облегчению, она начала болтать о какой-то ерунде, давая мне время прийти в себя. Сначала говорила о Норин, рассказывала, какая девочка умненькая; ее родители возлагают на свою дочь большие надежды и не потерпят никаких фокусов. Норин немножко смешная, но добрая девочка, она здорово умеет ладить с Лаймом. Потом сказала, что у нее тоже есть дочь, Эйслин, учится в Дублине на юридическом, собирается стать адвокатом. Рассказала она и о джазовом трио, сообщила, что Фрэнк тоже играл с «этими ребятами», когда служил в Пэссидж-Саут, а иногда садился за рояль в гостинице, чтобы подзаработать деньжат. «Он отличный музыкант, — заметила она. — Его тут из всех полицейских больше всего уважали». Вот так она переехала от настоящего к прошлому, без усилий, мягко. Невзирая на мои прежние подозрения, я теперь понимал, почему Шэй так хорошо к ней относится.
— Я ведь работала на твою мать, сам знаешь. Я тогда была домработницей суперкласса, самой лучшей во всем графстве. — Мэрилин засмеялась. — Очень собой гордилась. Ты меня совсем не помнишь, а?
Я помотал головой. Не хотелось признаваться, что помню, как она меня всячески избегала, но она, видимо, поняла это по моему лицу.
— Ты был просто прелестный ребенок, тебе было тогда около двух, когда я в первый раз пришла в Корибин. Но ты уже тогда показывал характер, все время устраивал сцены: кричал, визжал, ногами топал. Иногда головой об стенку бился. Я тебя немного побаивалась. А если по правде, как перед Господом, просто не умела с тобой справляться. Никогда не умела толком обращаться с маленькими детьми, даже с собственными. Думаю, это одна из причин, что я работала почти круглые сутки. Лайма практически вырастила Эйслин, стыдно признаться, но это так. Но когда они подросли, стало просто отлично! — Она улыбнулась. — Ты всегда начинал с ума сходить, стоило Крессиде выйти из комнаты. Наверное, именно поэтому она всегда выглядела такой утомленной и напряженной. — Мэрилин помолчала. — Мне потребовалось довольно много времени, чтобы во всем разобраться. А какая она теперь?
Я пожал плечами:
— Такая же по большей части. Тихая и спокойная, немного замкнутая. Последние четыре года мама жила в Оксфорде, ухаживала за моим больным дедом. — Тут наши глаза встретились. — Вечно она всем позволяет взять над собой верх, — добавил я.
Тут она меня удивила.
— Не верь этому. У той Крессиды, которую я знала, энергия прямо-таки фонтаном била, да и сердце было доброе. И не смотри на меня так скептически. Твоя мама, может, и тихая, и спокойная, но сильная — особенно когда дело касается ее семьи.
Мне не хотелось больше слушать, я не желал услышать от нее, что мой отец был настоящий варвар.
— А почему вы от них ушли? — спросил я.
— Да вовсе я не уходила, — прямо ответила она. — Меня выгнали! Я допустила одну ошибку — посочувствовала Кресси, а она этого терпеть не могла. Это я могу понять — сама такая же.
— И Норин вы все это рассказывали?
— Не все. Мы вчера ночью долго разговаривали. Она знает, как тебе жилось в Корибине. Сказала, что хочет отвести тебя туда; думаю, имеет на это право. Она в тебя здорово втрескалась, если ты еще не заметил. И беспокоится за тебя. А я не желаю, чтобы девочка страдала, ты меня слышишь?
— Что еще вы ей рассказали?
— Не так уж много. На самом деле я пыталась выяснить, сколько
— И?..
— А что я могла ей сообщить, кроме того, что сама знаю? А это не слишком много, по большей части слухи да сплетни. Тебе бы лучше у Фрэнка спросить. Могу поспорить, он-то знает всю эту историю.
Тут у меня вырвалось:
— А вы мне расскажете, что знаете?
Тетка Шэй налила себе еще чаю.
— Джон Спейн прожил здесь лет двадцать, если не больше. Отличный был рыбак; помню, когда он тут только появился, то сперва именно за рыбака и пытался себя выдавать. Веселый был, только не мог утаить, что он человек хорошо образованный. Понятия не имею, как тут стало известно его прошлое, но люди откуда-то узнали. Это же Пэссидж-Саут, тут от сплетен и оглохнуть недолго. Джон был когда-то священником в ордене иезуитов и профессором университета в Риме, а потом в Гарварде, так что, вероятно, лучше многих понимал в педагогике и воспитании.
— А что привело его в эти места?
