А вот на Гоголя и угол… забыла, неважно (важно!), поместить Ваню и Борю (это другой Боря) – и пусть он доскажет свою историю, начатую тридцать лет назад, о том, как теща предъявила ему ультиматум: или Боря немедленно вставит стекло в форточку, из которой ей дует, или же она закроет ее Бориной задницей – и все смотрят на Борину задницу, прикидывая – хватит или нет.
И пусть они все стоят по своим местам и радуются тебе, едущей в троллейбусе по кольцу – вот тогда да! Тогда пусть будут и люди.
Но этого не может быть.
Тогда и ничего не надо.
А если все-таки надо?..
Ну, тогда иди к Пушкину: верные городу собираются именно там.
Хочешь увидеть всех разом – ступай в парк.
В 90-е годы там спасали памятник – тем и сами спаслись. Они защищали его – теперь он защищает их. Все по-честному.
Выжили только те, кто прибился к нему.
Для кого-то Пушкин – это классика, а для них – современность, национальная идея, самоидентификация. Пушкин жив! «Встретимся у Пушкина».
И я тоже, конечно, отправлюсь к нему.
…И меня обнимет такое количество друзей, что я до сих пор живу обнятой.
«В Израиле есть все,
кроме Комсомольского озера».
– А ты знаешь, что Комсомольского озера больше нет?
– Как это нет? А где оно? Голков забрал?
– Высушили.
– Не может быть!.. Не верю. Как же вы это допустили? Зачем?!
– Стало гнить… Экологическая катастрофа.
Боже мой… Бедный Голков.
Бедные мы.
Ну какой же это Кишинев без Комсомольского озера?!
Так. Озера нет, Дневного кинотеатра нет… А Дрейзлер есть?
– Дрейзлер на месте. Слушай, а давай спустимся к озеру?
Нет! Ни за что. Я не хочу видеть его труп. И даже не хочу знать, что его нет. Вы мне ничего не говорили, ясно?
– А может, оно уже есть? Давай посмотрим. – Улыбка в усы, которых тоже нет.
– Ткач, а где твои усы?
– Продал.
– Пропил, что ли? Ладно, так и быть, спустимся до первой аллеи, но дальше ни шагу. Господи… и сколько же в этих аллеях было свиданий и клятв!..
– И эксгибиционистов.
– Ты все испортила, Алла. Как говорил Полтавец, наплевала на солнце и погасила.
Алла и Ткач – это главные мучители, сладкие мучители, каждой весной посылающие мне в завьюженный Питер благую весть: расцвела сирень (идут невыносимые подробности), вот-вот расцветет абрикос (еще невыносимей!)…
Самое красивое дерево на свете – цветущий абрикос.
Сакура – просто распиаренное дерево.
– Ну давай еще спустимся.
– Нет! Я боюсь. Ну ладно… но только до второй аллеи. Слушай, Ал, я никак не могу вспомнить одно слово. «Пролетела птица – может быть, синица…» – помнишь?..
– Туманно.
– Ну как же? Это были мои любимые твои стихи:
– Вот это «та-та́-та» – какое слово?
– Да не помню я!
– Что значит – не помню? Вспомни. Твои же стихи!..
– А зачем тебе?
– Надо.
– Ну тогда придумай сама что-нибудь. Раз тебе надо. Слушай, давай еще спустимся… а вдруг…
– Нет, ну что вы со мною делаете!.. Как на заклание. Ну вот зачем я за вами иду… Вспомнила!.. «беспечность»!
– Что – беспечность?!
– Слово это! Я вспомнила! «О моя бескрылость, о моя БЕСПЕЧНОСТЬ, беспечальный труд…» Немудрено, что я забыла это слово. Я сначала забыла это чувство.
А дальше – как удар в солнечное сплетение.
– Что это?! Господи, что это?
– Озеро.
– Как?.. это… озеро?!
На месте озера лежало нечто, поросшее травой, как шерстью – зеленое, мохнатое, но живое…
– Да это какое-то чудовище из сказки «Аленький цветочек»!
– Но мы же знаем, что на самом деле это заколдованный принц. И если его поцеловать…
– Нет, Ткач, я его не поцелую.
– И я, – говорит Алла. – Пусть приедет Голков и поцелует его.
– Ну вот ты и побывала в Кишиневе!
– Нет, нет, это не считается. Я не видела Дрейзлера, я не поцеловала озеро… Я ничего не успела, кроме того, как прочесть на белой стене: «Света дура».
Но я не за тем ехала, чтобы читать эту белую скрижаль.
– Но ты был совершенно прав, конечно, это уже совсем другой город. И я теперь знаю это. Моего города нет, и, значит, он перестанет мне сниться.
…И тут снова подул ветер, вспорхнули листья, обласкали мое лицо, и кто-то бережно взял меня за руку и повел по улице – по Пушкина вниз, по Пушкина вниз…
Раз в год, в поисках прошлогоднего снега и прошлогодних дураков, Саша прибывает в Питер и звонит в нашу дверь. И каждый раз – еще до возгласа, до объятия! – я успеваю подумать, что представляла его иначе.
Не то чтобы выше ростом или ниже, темнее цветом волос или светлее, хуже или лучше – нет… просто иначе.
