Закончив плести заклинание (к этому моменту я отразила ещё две атаки), верховный жрец полоснул жертву по горлу и наклонил её над ритуальной чашей. Потянуло сладковатым запахом крови. Народ вопил так, что закладывало уши. Среди толпы я заметила и мать жертвы — она стояла с закрытым ртом и не шевелилась. Но магичкой она не была, поэтому опасения её проклятие не вызывало. Но вот она достала нож, видимо, решив совершить самоубийство и направить энергию своей души против жреца.
Я усилила своё зрение магией и вгляделась во всполохи энергии вокруг неё. Столь яркие эмоции не могут не привлекать соответствующие сущности. Подумав, что проще всего её вырубить, я запустила в неё простеньким заклинанием. Женщина, потеряв сознание, упала.
Не знаю, как отбивались остальные жрецы, впрочем, они не участвовали в создании заклинания призыва, поэтому могли потратить часть сил на собственную защиту. Рядом с некоторыми из них стояли слуги, наверняка помогавшие отражать атаки. Один раз я даже заметила, как смуглый парень отбил клинком стрелу.
Удивительный всё же народец. Сами придумали столь кровавую забаву, и сами же пытаются как-то ей помешать, когда дело доходит до их детей, а не чьих-то чужих.
Обескровленное тело покатилось вниз по ступенькам. Толпа билась в экстазе, страшно подумать, скольких в процессе этого действия затоптали там.
Солнце окончательно село. И тут Эттеа запел; загремели барабаны по периметру площади. Люди, слившиеся в единое целое, извивались в такт музыке. Даже я не удержалась, начав притоптывать, но, поймав себя, перестала.
Сложно сохранять самообладание, наблюдая за подобным. В ушах словно звучали слова жреца о том, что он делает это не по собственной воле. Только можно ли оправдать такое?
Я вспомнила, что испытала удовольствие, когда увидела жертвоприношение в столице впервые. Тогда меня переполняла эйфория, но сейчас… тошнота подступила к горлу, и я смотрела по сторонам, выглядывая новых врагов. Почему-то больше никто не стремился нападать; может быть, всё-таки поняли, что это абсолютно бесполезно?
Песню подхватили другие жрецы, а Эттеа тихо ушёл со своей позиции. Прикрывая его спину, да и свою тоже, я последовала за ним к взлётной площадке.
Мы забрались на птах и помчались прочь от столицы. Полёт больше не радовал меня — перед глазами всё ещё стояли кровавые сцены.
Когда мы приземлились на балкон, я, слезая с птицы, пошатнулась и едва не упала вниз, но жрец поймал меня за косу.
— Спасибо, — перевалившись через перила, сказала я. Жрец расхохотался.
— Знаешь, ты столько раз спасла мою шкуру за сегодняшний вечер, что всего один раз с моей стороны и не считается.
— Ты бы и сам справился, — пытаясь скрыть недоумение, ответила я.
— Находясь в состоянии транса — не знаю. У тебя была отличная возможность позволить мне умереть, оставшись невиновной.
— Я не могу об этом даже думать, поэтому не вижу причин меня благодарить.
— Ты такая милая, малышка, — промурлыкал жрец. — А какое выражение лица у тебя было, когда мы уходили — я такого ещё не видел. Так приятно хоть у кого-то заметить подобное.
Я нахмурилась, теперь уже точно ничего не понимая. Жрец казался слегка пьяным. В том, что на площади зажгли что-то наркотическое, я не сомневалась. Но мне почему-то оно отдалось только лёгкой тошнотой.
— Теперь ты недоумеваешь, почему я об этом говорю. Ведь это же всё само собой разумеющееся. Не так ли? — пританцовывая, жрец вошёл в комнату.
— А где мне спать? — спросила я. Хотя сон вряд ли придёт ко мне сегодня, но узнать-то надо.
— Где хочешь. Видишь, сколько тут шкур. Я тоже так сплю. Не понимаю, зачем вы, белые, ставите кровати.
— Чтобы мыши не съели подушку, — ответила я. — Традиция.
— О как. Но здесь живут два варана, они едят змей и жуков, если те вдруг заползают. Надеюсь, ты не станешь визжать, увидев ночью варана?
— Разумеется, нет.
— Вот и хорошо. Тогда спокойной ночи, если сегодняшняя всё ещё может стать таковой.
Жрец упал в гору подушек и отключился. Я присела рядом на корточки и вгляделась в его лицо. Почему-то мне казалось, что единственным чувством к нему должна быть ненависть, но я не испытывала ничего похожего. Наоборот, я понимала, что движет им, и даже одобряла. Власть, казалось, не так уж и испортила его. А то, какие методы жрец применил ко мне вначале… а разве была у него другая возможность? Тем более что он считал меня тёмной. Я бы с демоном тоже не церемонилась.
Я проникалась к жрецу симпатией, и это пугало. Может, дело было в его красивом лице? В этих губах, скулах?
А как же Лоинарт? Он, наверное, с ума сходит из-за того, что я пропала. Или нет? Может, он даже рад? Вдруг он всё ещё винит меня в том, что он убил того мага.
Что за глупые мысли… конечно же, он беспокоится. Но даже если узнает о том, в какое положение я попала? Теперь я предательница, вставшая на сторону врага и даже защищающая его. Сможет ли понять меня Кэйлин или Её Величество?
