Ах, Князев, Князев, черт кривоногий, надо же, чего устроил, думала между делом она, на Фомку в милицию донес! И за что? За плуг, за кусок железа! И зачем Фома пожаловался тогда на Князева, лучше бы день погодил, уступил бы тому, а потом и они огород вспахали бы, днем раньше, днем позже, что бы изменилось? Ничего. И теперь бы не сидел Фомка. А так пусть докажет, что не виноват. Раньше-то не доказал, и сейчас не сумеет, хоть и известно, кто заявил на него. Ну и что, если знают о том Митяй, Настя, а теперь вот и она, Матрена? А Князев, этот черт кривоногий, возьмет и откажется: а он, мол, ничего не говорил, с чего они взяли, будто донес на Фомку в милицию именно он — не было того! Скорее всего, так и будет оно, Князев все сделает, чтобы сухим выйти из воды…
Ах, Митяй, ах, черт лысый! Любит он ее. Если бы по-настоящему любил, так бы не досаждал, как он это делал, не сосал бы с нее кровь. Наоборот… Э, бревно оно и есть бревно!.. Вот узнал о том Митяй, что наделал Князев, взял бы да и написал, куда надо, мол, так и так, человек зряшно осужден, незаслуженно. Но нет же! Он, видите ли, любит… Ясно, как дважды два — четыре, Настя тем самым Митяя выгораживала, вину снимала с него: зол, мол, на Матрену ее Дмитрий, оттого и не придет и не скажет о том. Хитрая, хитрая Настя, все обдумала наперед…
Матрена устала, ох, как устала, пока убрала все.
Уже вечер, уже над Кирпилями сумерки повисли, пора и ложиться спать. И правду, сколько топтаться можно? Только человеку и посильно такое — день и ночь на ногах! Но у нее осталось еще одно дело: Фомке и сыну Владимиру письма понаписать, пока час высвободился, после закрутится, завертится — и забудет о том.
Перво-наперво Матрена написала сыну. Поблагодарила еще раз за деньги, объяснив, как они ей пригодились, сообщила, что Светлана — тьфу, тьфу! — встретила наконец хорошего человека и решила сойтись с ним; она, Светлана, от человека того уже и ребеночка понесла; так что учтет пусть Владимир, скоро он дядей станет, а она в свою очередь бабушкой; вспомнила и о Федоре с Клавдией: приезжали они к ней, прекрасные люди, повезло ей, что познакомилась с ними; о том, что дом помазала, упомянула тоже.
Потом Матрена принялась писать Фомке:
