Вон как оно вышло, подумал он, все же Маланьева Фекла права оказалась. Все, выходит, так и было, как рассказал ему, Каширину, Зуйков. В одном была лишь неточность — женщина, которая с бывшим кулаком гуляла, не сама покончила с собой, убили ее: тот, который гулял с ней и от которого та сына родила, и покончил с ней. Но сначала он вынудил ее дитя сплавить, лишить того жизни, ан женщина по-своему поступила и ребеночка на дорогу положила — вдруг пройдет кто, пожалеет и подберет, людей добрых много на свете. Она сделала это, вернулась и сказала — нет больше мальчика, не стало его. Тут ее и придушили. И будто эта самая Фекла Маланьева свидетельницей была. То уже потом все позатерлось, размылилось — и она, Маланьева, ожила. А было время, в подполье пряталась, скрывалась от ответа. Убийцу тогда судили-таки, а ее миновала кара. Кстати, Маланьева эта самая пыталась еще мать шантажировать, но та сумела себя защитить — прошлое не стирается, его если от пыли да паутины отчистить — оно враз заблестит: вот оно, наяву. Это, наверное, и отбило у Маланьевой охоту добиваться своего. Но вот прошло время, и она снова решила вернуться к прошлому. Ничего не скажешь, настойчивая!
Рассуждая про себя, охая, Каширин одного не понимал: как же всего этого никто не знал в их селе? Ну, мать от него скрыла — понятно. Но ведь люди окружали ее — не животные какие-нибудь, которые не говорят и не думают, как от них все это осталось в тайне? Он об этом и Игната Перевалова спросил: как могло такое случиться? Очень просто, объяснил Игнат, время и сохранило эту тайну; сперва в селе поговорили-посудачили об этом, затем привыкли, угомонились. Чуть погодя война пришла, люд в селе местный поредел, естественно, больше стало появляться в нем пришлых. А уж после того и вовсе не упоминали о том. Маланьева только к матери и сунулась, но у той был крупный козырь. Ну, а что мать не рассказала ему о том — понять ее тоже можно: кому оно нужно, как с ним, Кашириным, было все — о-о, никому! Оно и сейчас, по-видимому, упоминать излишне, заметил Игнат, ну да ситуация такая — она и вынудила его, проклятая, открыться, так что пусть он, Афанасий Львович, простит — иного он выхода не видел. А тут еще, кстати, и груз прошлого давил, дышлом наружу лез, вот как все было.
Каширин постоял еще, поразмышлял и решил вернуться к себе, в кабинет свой. Но и здесь он чувствовал себя неприкаянным. Да, ему теперь будет трудно успокоиться, прийти в себя, для этого понадобится время.
Он, сам того не осознавая, вдруг нажал на кнопку переговорного устройства:
— Олег Сидорович?
— Да. Слушаю тебя, Афанасий Львович.
— Вы на месте?
— Как видишь.
— Можно, я зайду? Поговорить надо.
— О чем?
— Личное.
— А-а, — Сомов помолчал. — Заходи, заходи, коль так.
Каширин ничего не скрыл, рассказал все, как было, о том, о чем ему поведал только что Игнат Перевалов.
Сомов привычно выдержал паузу:
— Значит, Афанасий Львович, подтвердилось?
— Выходит, так.
— Неприятная ситуация, — Сомов покачал головой, — очень даже неприятная.
— Да, — кивнул Каширин и тоже покачал головой, — вы правы, Олег Сидорович.
— Признаться, не знаю, как и быть, — развел руками Сомов, — подобного на моем веку не было.
Каширин ничего не сказал, лишь задумчиво почесал затылок.
Сомов после этого вопросительно посмотрел на Каширина:
— А сам-то ты что по этому поводу думаешь? Лично — а-а?
Тот было замялся, но тут же взял себя в руки.
— Одно знаю твердо, — произнес он повышенным тоном, — врать не стану, как есть, расскажу.
Сомов резко приподнял голову:
— А следует это делать?
— Думаю, да, — Каширин был тверд, будто чувствовал, что его испытывают, и потому держался строго в положенных рамках. — Я не желал бы, чтобы потом обо мне говорили черт знает что. Пусть горькая, но правда!
— Может, ты и прав, Афанасий Львович, — Сомов встал, вышел из-за стола и прошелся по кабинету. — М-гда, — протянул он чуть погодя, — кроссворд так кроссворд!..
К чему-то определенному, как поступать Каширину в дальнейшем, какие принимать меры, они и не пришли, так и разошлись без общего мнения. Сомов, понятно, боялся, потому и колебался, не знал, что придумать для того, чтобы выйти из положения а Каширин просто был растерян — еще бы!
Возвращаясь к себе, Каширин забыл закрыть свою дверь, и этим тотчас воспользовались посетители.
Он сидел за столом в кресле, когда они вошли.
Он приподнял голову — он и она, парень и девушка. Еще подумал: знакомые вроде лица, кто они? Чего им от него надо? Подумал и о том, что секретаря своего он нынче обязательно поругает — где она сейчас, почему к нему пропускает посетителей? Ну, что за дела такие? Черт знает что творится! У него все больше и больше накипало внутри, он уже был готов взорваться, и вдруг в девушке признал Зинулю.
— Зина? Ты-ы? — Каширин удивленно развел руками.
— Я, Афанасий Львович, — кивнула, немного смущаясь, та. — Вы что, не узнали меня?
— Извини, в делах сейчас весь, — выкрутился Каширин. — А у тебя, Зина, что ко мне? — Он почему-то не замечал стоявшего рядом парня.
Зинуля кивнула на молодого человека:
