После того, как содержимое каждого чемодана продемонстрировано Ахарату и маме, сваты и гости перемещаются во двор, к накрытым столам. Не знаю, где Ахарат раздобыл музыкантов, но в беседке, увитой виноградом, играют на сазе, балабане и дафе. Это что-то вроде лютни, дудки и бубна. А лезгинку танцуют подростки в национальных костюмах, не иначе как из местного ансамбля.
Естественно, гости требуют танец жениха и невесты. На самом деле сватовство проходит скромнее, но родственники явно решили погулять от всей души, так как на свадьбу попадут не все.
— Танцевать умеешь? — неожиданно шепчет мне на ухо Ильяс.
Я и забыла, что он где-то рядом.
— А ты?
Девушке несложно выписывать круги, главное, руки правильно держать, а мужчине сложнее, если не знать основных движений.
Ильяс усмехается и увлекает меня в круг. Пока мы отплясываем, я забываю о том, что между нами пробежала черная кошка. Я снова чувствую Ильяса так, как раньше, хоть и не поднимаю взгляда. Жаль, что длится это недолго.
Во время наших застолий всегда шумно и весело. Обычно я в них и не участвовала — помогала на кухне. Но сегодня не улизнуть, поэтому от шума вскоре разболелась голова. Скорее всего, еще и потому, что я нервничаю. А как можно сохранять спокойствие, когда рядом сидит Ильяс? Раньше женщины и мужчины не собирались за одним столом, но теперь это не так.
Разговаривать он не пытается, но нам не до того. И не в том мы положении, чтобы вести непринужденную беседу. Наверное, со стороны это выглядит прилично: смущенная невеста, словно набравшая в рот воды, и молчаливый жених.
Тосты и поздравления, поздравления и тосты. Несмолкаемая музыка. Смех и крики. Хорошо еще, пока никто не достал оружие, чтобы всласть пострелять. Тут и такое в порядке вещей.
Боль становится невыносимой. Я то и дело сжимаю виски пальцами, но о том, чтобы встать и уйти, не может быть и речи.
— Тами, тебе плохо?
Я едва сдерживаю всхлип. Дело даже не в том, что Ильяс обратил внимание на мои мучения. Он произносит эту фразу тем самым знакомым тоном: мягким и заботливым. А его «Тами» — как сливочное мороженое, что тает на языке.
— Все в порядке, — отвечаю я.
— Голова болит?
Не выдерживаю и киваю. Все равно он ничего не сможет сделать. Я уверена в этом, но Ильяс способен сотворить чудо. Он что-то говорит маме, та набрасывается на Ахарата, и вскоре меня отпускают под каким-то благовидным предлогом. Я почти ничего не соображаю, поэтому ничего не слышу, но безумно рада возможности спрятаться в доме. Закрыть окно и задернуть шторы — и наслаждаться долгожданной тишиной.
Мама хлопочет возле меня, приносит лекарство.
— Ай, Тами, что ж ты молчала? — вздыхает она. — Боли опять вернулись?
— Переволновалась просто, — успокаиваю я ее, освобождаясь от золота и платья.
Кольцо Ильяса тоже снимаю, не задумываясь о его значении.
— Ты что? — пугается мама. — Это кольцо всегда должно быть у тебя на пальце.
Послушно возвращаю его на место, придется привыкать. Почему я не могу радоваться такому подарку, как обычная девушка? Кольцо, словно удавка, накинутая на шею.
— Отдохни, — говорит мама. — Там уже не до тебя, гости будут есть, пить и танцевать.
Закрываю глаза и пытаюсь отстраниться от боли. Как назло, вспоминаю массаж с ароматическим маслом, а потом и все остальное: утреннее кофе, вкусные завтраки, ванну, нежность и заботу. И вместо того, чтобы успокоиться, рыдаю, уткнувшись лицом в подушку.
Это так несправедливо! Почему именно он? Почему?!
— Тамила?
Женский голос вроде бы незнаком, но…
Поднимаю голову и вижу маму Ильяса.
— Ты… плачешь?
— Го… голова сильно болит, — оправдываюсь я поспешно, чтобы она не подумала, что это от горя.
— А я зашла узнать, как ты. — Она наклоняется и гладит меня по плечу. — Позвать кого-нибудь?
— Н-нет, не надо. Спасибо, это пройдет. Лекарство я уже приняла.
— Не плачь, кüçüğüm[1]. Не надо. Скоро тебе станет легче.
В голове что-то щелкает. Я вдруг понимаю, отчего мама Ильяса кажется мне знакомой, и ее голос — тоже. После изнасилования я хотела рассказать все маме, бросилась к ней за защитой, но в коридоре наткнулась на женщину, которая стала меня утешать. Ей удалось выведать все, ведь я и не думала ничего скрывать. И именно она убедила меня, что лучше ничего не говорить маме. Мол, это позор, а доказать ничего я не смогу, меня же и обвинят в разврате. Küçüğüm — так она меня называла.
Я никогда не встречала эту женщину до и не видела ее после. Я приняла ее за работницу гостиницы и послушалась совета.
И вот теперь — узнала. Жена Байсала, мать Ильяса. Моя будущая свекровь.
Мне бы промолчать, но вспоминаю ее холодный взгляд. Она и сейчас смотрит как-то странно, хоть и произносит ласковые слова. И я спрашиваю, позабыв о головной боли:
— Это вы?
[1] Моя маленькая девочка (турецкий).
Судя по изменившемуся выражению лица, я не ошиблась. Губы Зарифы, так зовут маму Ильяса, вытягиваются в тонкую линию, взгляд леденеет. Она выпрямляется и расправляет плечи.
— Ты должна была отказаться от брака.
Ее голос похож на шипение змеи, но это не страшно. Наоборот, меня охватывает злость.
